— Не отдашь — ключи на стол. Вадик тут хозяин, — сказала свекровь. Муж со своим букетом даже головы не поднял.
Я стояла на крыльце роддома с конвертом в руках. Конверт голубой, с атласной лентой, которую медсестра завязала мне бантом и сказала «на счастье». Внутри спал Мишка. Ему было четыре дня, и весил он три двести, я это помнила лучше, чем собственный номер телефона.
Крыльцо пахло мокрым асфальтом и чужими цветами. У соседней двери кто-то фотографировал отца с шарами, бабушки визжали, мигала вспышка. А у нас было тихо.
— Людмила Степановна, я не поняла, — сказала я. — Какое золото?
— Не делай вид. Бабкино твоё. Серьги, цепь, кольцо с камнем, брошка. Ты сама на Новый год хвасталась.
— Я не хвасталась. Я рассказывала, что бабушка мне оставила.
— Вот. Оставила. Значит, лежит без дела.
Вадим переступил с ноги на ногу. Букет у него был роскошный: белые розы, какие-то пушистые ветки, лента в цвет конверта. Видно, выбирал. Или продавщица выбирала, а он кивал.
— Вадим, — позвала я. — Ты мне объяснишь?
Он поднял глаза на секунду и опять уставился в розы.
— Вер, тут такое дело. Кирюха машину помял.
Кирилл, старший сын Вадима от первого брака, жил с матерью в соседнем районе. Ему было семнадцать. Мальчик неплохой, вежливый, в кроссовках, которые стоили как моя зимняя куртка. Приезжал к нам раз в месяц, ел котлеты и уходил в телефон.
— Как помял? — спросила я. — У него прав нет.
— Ну без прав, — Вадим поморщился. — Взял у друга покататься. Во дворе. В соседскую машину въехал, в бок.
— Сколько?
— Насчитали сто восемьдесят. Сосед по-хорошему готов, если до пятницы. Иначе заявление.
— А мама Кирилла?
— У Оксаны нет, — тут же вставила свекровь. — У неё ипотека. И вообще, это мужское дело, отец обязан.
— Отец, — повторила я. — Хорошо. А я при чём?
Людмила Степановна поправила сумку на локте. Она тридцать лет проработала товароведом, и разговаривала так, будто я пришла к ней сдавать недостачу.
— При том, что вы семья. Деньги у Вадика сейчас все на тебя ушли. Кроватка, коляска, твоя палата платная.
— Палата обычная. Платные были только анализы, и я их оплатила сама. Из декретных.
— Не перебивай старших. Золото сдадим в ломбард, это быстро. Потом выкупите.
— Кто выкупит?
— Вы.
— С чего?
Она посмотрела на меня так, будто вопрос неприличный. Мишка завозился в конверте, причмокнул. Я покачала его, и шов внизу живота отозвался тупой болью. Мне хотелось сесть. Скамейки на крыльце не было, только урна и табличка «Курение запрещено».
— Вадим, ты когда это узнал? — спросила я.
— Позавчера.
— Позавчера ты мне писал, что Мишка на тебя похож. И сердечки ставил.
— Ну а что я, в роддом тебе такое писать буду?
— А на крыльце, значит, можно.
Он промолчал. Вот это его молчание я знала хорошо: он так молчал, когда забывал оплатить свет, когда обещал приехать к моей маме и не ехал. Молчит, ждёт, пока само рассосётся. Обычно рассасывалось, потому что я брала и решала.
Но сегодня я держала на руках человека весом три двести, и рассасывать мне было нечем.
— Значит, так, — сказала я как можно ровнее. — Бабушкино золото я не отдам. Ни в ломбард, ни временно, ни никак.
— Ты слышал? — Людмила Степановна развернулась к сыну. — Я тебе говорила, она жадная.
— Мам, ну подожди.
— Нечего ждать! До пятницы три дня. Парню семнадцать лет, ему поступать, ему жизнь начинать, а она над побрякушками трясётся.
Побрякушки. Бабушка Нина носила эти серьги на каждый праздник, и в последний год, когда уже почти не вставала, просила вдеть их, если приходили гости. Кольцо с гранатом ей подарил дед после войны, из первой зарплаты на заводе. Брошку-стрекозу я в детстве таскала из шкатулки, и бабушка делала вид, что не замечает.
«Побрякушки», — повторила я про себя и почувствовала, как внутри всё стало холодным и твёрдым, как кафель в предродовой.
— А где оно, кстати? — свекровь прищурилась на конверт. — При себе?
— Людмила Степановна, я из роддома. При мне ребёнок, пакет с пелёнками и справка о рождении.
— Ну дома, значит.
— Не дома.
— А где?
— Там, где ему положено лежать.
Золото с весны лежало в банковской ячейке, которую я сняла на своё имя. Я сделала это не из подозрительности. Просто мы делали ремонт в детской, по квартире ходили рабочие, и я подумала, что так спокойнее. Тогда Вадим смеялся: «Ты прямо как в кино». Сейчас мне было не смешно, а почти страшно, насколько вовремя я тогда подумала.
— Вадик, — свекровь сменила тон, стала ласковой и деловой одновременно. — Скажи жене. Ты мужчина или кто?
Он наконец посмотрел на меня прямо.
— Вер, ну правда. Это же временно. Сдадим, закроем вопрос, я потом с премии выкуплю. Ну что ты как чужая.
— Я как чужая? — я перехватила конверт поудобнее. — Вадим, объясни мне одну вещь. Твой сын разбил чужую машину. Без прав, на чужой машине. Почему его долг сегодня должна закрывать бабушка твоего второго сына?
— Не путай.
— Я не путаю. Ты путаешь. Это Мишкино наследство тоже. Я так и собиралась: серьги дочке, если будет, а кольцо Мише, когда женится.
— Ему четыре дня! — фыркнула свекровь. — Какая женитьба.
— А Кириллу семнадцать. И поступать ему, как вы говорите. Пусть знает, что за машины платят.
— Он ребёнок!
— Он старше моего ребёнка на семнадцать лет.
У дальней двери грохнул хлопок, полетели конфетти. Кого-то встречали с оркестром из колонки, играла какая-то песня про маму. Я машинально прикрыла Мишке лицо уголком конверта. Он спал, сморщив нос.
Людмила Степановна сделала шаг ко мне. От неё пахло её вечными духами, тяжёлыми, сладкими, и ещё валерьянкой.
— Слушай сюда, девочка. Первый сын у Вадима есть Кирилл. Он первый. А твой второй. Так в семьях заведено: сначала старший, потом остальные. Старшему всегда больше нужно.
Я даже не сразу ответила. Мне показалось, что я ослышалась. Первый и второй, как в очереди за колбасой.
— Вадим, — сказала я. — Ты тоже так считаешь? Что Миша второй?
— Вер, мама не это имела в виду.
— Мама сказала именно это. Я спрашиваю, что имеешь в виду ты.
Он смотрел в букет. Одна роза уже чуть поникла, и он зачем-то поправил её пальцем.
Вот тогда свекровь и вернулась к тому, с чего начала.
— Не хочешь по-хорошему, — сказала она, — будет по-другому. Квартира Вадикова, до брака куплена, ты там никто. Ключи на стол, и иди к своей подруге или к маме в Саратов. Посмотрим, как ты там с ребёнком.
Мне было тридцать два года. Я восемь лет отработала диспетчером на грузовых перевозках и умела слушать, как водитель на трассе врёт, что колесо пробил, а сам стоит у шашлычной. Я знала, как звучит человек, который блефует, и как звучит человек, который решил.
Свекровь не блефовала. Она правда думала, что может выставить меня с новорождённым на крыльце роддома. А Вадим, похоже, правда думал, что промолчит, и всё как-нибудь решится без него.
— Людмила Степановна, — сказала я. — Квартира Вадима, это правда. Я там зарегистрирована. Миша его сын, и Мишу я пропишу к отцу. Никто нас по вашей команде не выставит, и вы это знаете не хуже меня.
— Ой, юристка нашлась!
— Я не юристка. Я просто пятый день не сплю и считать умею. Но я вам скажу другое. Я с вами в эту квартиру сегодня не поеду.
Вадим вскинулся.
— В смысле не поедешь?
— В прямом. Я из роддома, у меня швы, у меня ребёнок, которого надо кормить каждые три часа. Я не буду три дня до пятницы слушать про ломбард и ключи. Я хочу спать. Мне этого никто не даст у вас.
— Вер, ну куда ты пойдёшь?
— Вот это хороший вопрос, Вадим. Жаль, что ты его задаёшь только сейчас.
Я достала телефон одной рукой. Пальцы не слушались, экран был в отпечатках. Нашла Таню. Таня работала медсестрой в детской поликлинике, мы с ней дружили с института, где я так и не доучилась, а она доучилась и пошла дальше.
Она ответила на втором гудке.
— Ну? Выписали? Как богатырь?
— Тань, выписали. Слушай, мне нужно у тебя переночевать. Может, не одну ночь. И нужна машина, прямо сейчас, к роддому.
Пауза была совсем короткая.
— Что случилось?
— Потом расскажу. Можно?
— Глупости не говори. Я на смене до двух, но ключи у Сашки, он сейчас за тобой поедет. Кресло детское у нас осталось от Лизки, он поставит. Двадцать минут.
— Спасибо.
— Вера. Ты сама нормально? Кровит не сильно?
— Нормально. Просто устала.
— Сядь куда-нибудь. Сашка тебе позвонит.
Я убрала телефон. Свекровь смотрела на меня с каким-то даже интересом, как смотрят на кассиршу, которая вдруг отказалась пробивать товар без чека.
— Цирк устроила, — сказала она. — Перед людьми позоришь.
— Людям не до нас, — ответила я. — У них там шарики.
Сесть было некуда, и я прислонилась к перилам. Металл был холодный даже через куртку. Мишка проснулся, открыл глаза, мутные и тёмные, как у всех новорождённых, и посмотрел куда-то мимо меня. Я подумала, что он, наверное, ещё не различает лиц. И слава богу.
Вадим подошёл ближе. Букет он держал перед собой, как щит.
— Вер, ну давай нормально. Поехали домой, а? Мам, ну ты тоже. Хватит.
— Я хватит? — свекровь повысила голос. — Это я хватит? Я ради твоего сына бегаю, с этим соседом договариваюсь, а она нос воротит, и я хватит?
— Мам.
— Что мам? Ты сам мне сказал, что у Веры золото есть! Сам сказал: «Мам, может, Вера поможет». Кто это говорил?
Он покраснел. От шеи вверх, пятнами. Я ни разу не видела, чтобы он так краснел.
— Ты сказал? — спросила я.
— Ну я так, вслух подумал.
— Ты вслух подумал, пока я лежала в роддоме. А мама решила. А мне рассказали на крыльце, когда мне уже некуда деться. Хорошо придумали.
— Да никто ничего не придумывал!
— Тогда почему ты три дня молчал, а сегодня с букетом пришёл?
Он посмотрел на розы, как будто они могли ответить за него. Розы молчали так же хорошо, как он.
Я заговорила тише. Мне не хотелось кричать: от крика Мишка начинал вздрагивать, а у меня внутри что-то тянуло.
— Вадим, я тебе предлагаю одну вещь. Поехали со мной. Сейчас. Ты, я и Миша. К Тане. Побудем там пару дней, придём в себя. Потом сядем вдвоём, без мамы, и решим, как помочь Кириллу. Деньгами твоими, кредитом, рассрочкой у соседа, работой Кирилла летом, как хочешь. Но вдвоём. И без моей бабушки.
— Вер, ну как я поеду, у меня машина тут, мама…
— Мама доедет на такси. Я ей сама вызову.
— Не надо мне ничего вызывать! — отрезала свекровь. — Вадик, ты что, слушать её будешь? Сын у тебя в беде, а она тебя по подругам таскает.
— Сын у него в беде, — согласилась я. — Один. А второй у меня на руках. Ему четыре дня, и он сегодня впервые едет домой. Вадим, выбирай, куда он едет. С тобой или без тебя.
Стало тихо. Даже у той двери с шарами как-то затихло, наверное, все уже рассаживались по машинам. Я слышала, как шуршит целлофан на букете, потому что Вадим сжимал его всё сильнее.
— Вер, ну зачем ты так ставишь вопрос, — сказал он наконец.
— Потому что ваша мама поставила его раньше. Ключами.
— Я же не говорил про ключи.
— Ты стоял рядом и молчал. Это то же самое, только тише.
Телефон завибрировал. Сашка, Танин муж, писал: «Подъезжаю, серый Солярис, у шлагбаума». Я убрала телефон и пошла к ступенькам. Шла медленно, держась за перила, потому что после родов ноги ещё были как чужие, и каждая ступенька отдавала в живот.
— Вера, стой, — сказал Вадим.
Я остановилась. Не потому что он сказал, а потому что нужно было перехватить конверт.
— Ну стою.
— Может, ну правда, пару серёжек хотя бы? Не всё. Там же сто восемьдесят, мне бы хоть половину закрыть.
Я посмотрела на него. Наверное, долго, потому что он отвёл взгляд первым.
— Вадим, — сказала я. — Ты сейчас торгуешься со мной на крыльце роддома за бабушкины серьги. С ребёнком на руках. Ты это слышишь?
— Я просто ищу выход.
— Выход вон там. Серый Солярис у шлагбаума. Садись, поехали.
Он не двинулся. Свекровь положила ему руку на плечо, по-хозяйски, будто он ещё десятилетний.
— Никуда он не поедет. У него мать здесь.
— А у Миши мать здесь, — ответила я. — Видите, как совпало.
Парковка была полупустая, пахло выхлопом и мокрыми листьями. Сашка вышел из машины, махнул рукой. Большой, лохматый, в Таниной, кажется, шапке. Он ничего не спрашивал, только забрал у меня пакет и открыл заднюю дверь, где стояло автокресло.
— Аккуратно, — сказал он. — Давай я подержу, а ты пристегнёшь. Или наоборот?
— Я сама.
Я уложила Мишку в кресло, застегнула ремни. Руки тряслись, и пряжка не попадала, но со второго раза щёлкнула. Мишка скривился и снова уснул. Я оглянулась.
Вадим стоял на нижней ступеньке. Свекровь чуть выше, за его плечом. Букет висел у него в руке головками вниз, и лента почти касалась асфальта.
Я подождала. Не знаю сколько, может, минуту. Сашка тактично возился с багажником.
— Вадим, — позвала я в последний раз. — Ты едешь?
Он открыл рот. Закрыл. Посмотрел на мать.
— Вер, я позвоню, — сказал он.
Я села рядом с Мишкой. Сашка закрыл дверь. Через стекло я видела, как Вадим всё-таки делает шаг к машине, и как свекровь что-то говорит ему, коротко и быстро, и как он останавливается. Букет он так и не отдал. Даже не протянул.
Машина тронулась. Шлагбаум поднялся.
У Тани в прихожей пахло стиральным порошком и гречкой. На вешалке висела её форменная куртка, под ней стояли Лизкины резиновые сапоги с лягушками. Сашка поставил пакет у тумбочки и сказал:
— Тань велела тебе в спальне постелить. Там кроватка Лизкина собрана, я вчера на всякий случай. Чайник горячий. Я на кухне, если что.
— Ты вчера собрал кроватку? Вы что, знали?
— Таня сказала, что ты вчера по телефону странно разговаривала. Она на всякий случай.
Я села на пуфик прямо в куртке и вдруг поняла, что не плачу. Мне казалось, что должна, все же плачут после такого. А мне просто было очень тихо и очень пусто, как в квартире, из которой вывезли мебель.
Таня пришла в половине третьего, сразу в маске, сразу мыть руки. Посмотрела мне шов, послушала, как я рассказываю, ни разу не перебила. Потом взяла Мишку, переложила, поправила подгузник.
— Значит, первый и второй, — сказала она. — Хорошая бабушка.
— Она искренне так думает.
— Это и плохо. А Вадим?
— Вадим сказал, что позвонит.
— Позвонил?
— Пока нет.
Он позвонил в девять вечера. Я как раз кормила Мишку, и Таня принесла мне телефон.
— Вер, ты как?
— Кормлю.
— Слушай, ну ты прямо… Мама расстроилась очень. Давление.
— Сочувствую.
— Вер, ну приезжай домой. Никто тебя не выгоняет. Мама погорячилась.
— Вадим, а деньги для Кирилла?
— Ну… разберёмся.
— Как?
Он замолчал. Я слышала, как у него на фоне работает телевизор, и голос свекрови где-то в глубине квартиры. Значит, она осталась у него.
— Ты всё ещё хочешь, чтобы я отдала золото, — сказала я. Не спросила, сказала.
— Я хочу, чтобы мы нормально жили.
— Нормально, это когда твой сын спит дома, а не у подруги, потому что его мать испугалась ключей. Я подожду, пока у тебя будет ответ. Не мамин. Твой.
— Вер, ну не начинай.
— Я не начинаю. Я заканчиваю кормить. Спокойной ночи.
На третий день я съездила с Таней в банк. Не забирать, просто проверить, что ячейка на месте и доступ только у меня. Всё было на месте. Я не открывала шкатулку, не перебирала серьги. Мне было достаточно знать, что стрекоза лежит там, где я её положила, и никто не понёс её к оценщику.
Потом я позвонила в МФЦ и записалась на регистрацию Мишки по месту жительства отца. Вадим, когда я ему об этом написала, ответил через два часа: «Ладно». Без сердечек. Свекровь, видимо, рядом не стояла.
Кириллу, как я потом узнала от его матери, сосед согласился на рассрочку. Оксана позвонила мне сама, неожиданно, и сказала:
— Вера, я не знала, что Людмила к тебе с этим пошла. Честно. Я бы не позволила.
— Я знаю.
— Кирилл будет летом работать на мойке у Сашиного брата. Пусть сам отдаёт. Ему полезно.
— Ему полезно, — согласилась я.
— Ты на Вадима не злись сильно, — помолчав, добавила она. — Он всегда так. Между всеми стоит и ни к кому не подходит.
Я ничего не ответила. Не потому что обиделась. Просто она за минуту объяснила то, на что я убила три года брака.
Вадим приехал к Тане через неделю. Позвонил в домофон, поднялся. В прихожей он долго разувался, хотя никто его не просил. В руках у него опять был букет, поменьше, хризантемы в крафтовой бумаге.
— Это тебе, — сказал он. — Как вы тут?
— Нормально. Миша набрал двести граммов.
— Можно посмотреть?
— Конечно. Он твой сын.
Он подошёл к кроватке, наклонился. Мишка спал, раскинув руки, и Вадим долго смотрел на него, не трогая.
— Похож на меня, — сказал он тихо.
— Ты это писал. В роддом.
Он выпрямился. Цветы так и держал в руке, и Таня, проходя мимо, забрала их у него и унесла на кухню в вазу.
— Вер, поедем домой? — спросил он. — Мама у себя. Я ей сказал, чтобы не приходила пока.
— Пока?
— Ну… какое-то время.
— А если она придёт и опять скажет про ключи?
Он потёр затылок.
— Не скажет.
— Ты ей так сказал? Что ключей она требовать не будет? Что Мишка не второй?
— Ну я сказал, что так нельзя.
— Ты сказал это ей? Или мне сейчас?
Он промолчал. Вот опять. Я смотрела на него и думала, что на крыльце у него в руке были розы, а сейчас пустые руки, и он не знает, куда их деть.
— Я вернусь, — сказала я. — Когда ты сам, без мамы и без Тани, скажешь мне одну фразу. Что Миша и Кирилл оба твои сыновья, и ни один не платит за другого. Мне не нужно, чтобы ты кричал на мать. Мне нужно, чтобы ты стоял рядом.
— Вер, ну это же и так понятно.
— Мне на крыльце было непонятно.
Он уехал через полчаса. В прихожей долго завязывал шнурки, и я видела в зеркале, как он смотрит на дверь спальни, где спал Мишка.
Таня вынесла вазу с хризантемами в комнату и поставила на подоконник.
— Красивые, — сказала она. — Хорошо он букеты выбирает.
— Букеты он всегда выбирал хорошо, — ответила я. — Ему бы ещё научиться их отдавать вовремя.
Мишка завозился, закряхтел, и я пошла к нему. Двести граммов за неделю. Он рос, ему было всё равно, первый он или второй. Это пока что было важно только взрослым.
