Я завязывала красную ленточку на седьмом кусте, когда в кармане куртки зажужжал телефон. На экране светилось «Жорж». Руки были в земле, и я ответила мизинцем.
– Ну, мать, ты даёшь! – Бывший муж говорил так, будто только что выиграл спор. – Варька говорит, ты замуж собралась. В пятьдесят три! Кто ж позарился-то?
Я выпрямилась. Над участком висел сентябрьский запах падалицы, у соседей жгли ботву, и дым щипал глаза. Вдоль забора стояли двенадцать кустов роз, каждый с красной ленточкой на ветке. Через неделю я собиралась выкопать их и увезти туда, где теперь буду жить.
По паспорту он Георгий, но «Жоржем» велел звать себя всем, даже мне. Три года назад, после двадцати пяти лет брака, он ушёл к Алле из своего отдела. Прошлой весной Алла ушла от него. А дача, купленная в браке, осталась у нас пополам: при разводе мы подписали у нотариуса соглашение, по половине на каждого.
Все эти три года за неё платила я. Взносы в товарищество, свет, налог – двадцать две тысячи в год. Жорж не перевёл ни рубля. Зато с мая по сентябрь каждые выходные привозил сюда приятелей, топил баню и оставлял на веранде пакеты с бутылками.
Я пробовала по-хорошему. В двадцать четвёртом предложила выкупить его половину за четыреста пятьдесят тысяч – он рассмеялся и назвал полтора миллиона. Через год попросила хотя бы делить квитанции. «Ты ж там розы свои растишь, ты и плати», – ответил он и положил трубку.
Почему я терпела? Из-за Вари. Она и так разрывалась между нами во время развода, а теперь у неё рос Тима, и Жорж был ему дедом. Ссориться при внуке я не хотела. И ещё из-за присказки, которую муж повторял все годы к месту и не к месту: кому ты нужна, кроме меня. Я провизор, я привыкла верить тому, что написано в инструкции. А эта фраза за четверть века стала чем-то вроде инструкции ко мне самой.
– Не позарился, Жорж. Женится, – сказала я.
– Да ладно! – Он хохотнул. – И кто он? Варька сказала – руководитель. Это кто, бригадир, что ли?
– Тебе правда интересно?
– Да мне без разницы, как его зовут. Чисто по-человечески любопытно, на что он рассчитывает. На твою однушку? На полдачи?
В трубке звякнуло. Связку ключей на карабине он носил у ремня ещё с тех пор, как мы были женаты, и вечно крутил её в пальцах, когда злился.
– У нас, кстати, тоже руководитель новый, – буркнул Жорж. – Из холдинга прислали, неделю как сел. Всех гоняет, говорят, сокращать будет. Так что ты там не задавайся.
– Я не задаюсь.
– Варька меня на свадьбу позвала, – сообщил он. – Приду, посмотрю на героя. И это, Златка. Розы твои не трогай. Земля общая.
Я посмотрела на свои ладони, чёрные от земли. А правда, кому я была нужна эти три года? Дочери – да. Внуку – да. А самой себе? Если бы два года назад в нашу аптеку не зашёл высокий сутулый мужчина в очках и не начал со мной спорить, какие капли от давления лучше брать его матери, я бы так и жила по Жоржевой инструкции.
Ленточка в пальцах смялась в комок. Щёки горели, хотя ветер с реки был холодный. Двенадцать кустов. Я сажала их по одному, каждую осень укрывала лапником, каждую весну кормила, а он за все годы не принёс сюда даже ведра воды.
– Жорж, – сказала я. – Давай по порядку. С октября квитанции за твою половину я пересылаю тебе. Двадцать две тысячи в год, пополам – одиннадцать. А розы я заберу в субботу. Я их сажала, я их укрывала, я их кормила. Это мои розы.
– Ой, напугала, – протянул он. – Посмотрим.
И сбросил вызов.
Я постояла ещё минуту, глядя на погасший экран. Сердце колотилось так, будто я взбежала на пятый этаж. Я сказала ему «нет». Впервые за три года сказала и не начала тут же извиняться.
Потом я перевязала смятую ленточку на двенадцатый куст, самый маленький, за компостной кучей, и вытерла руки о траву. Трава была мокрая и пахла осенью.
Вечером позвонил Богдан. В его голосе слышалась усталость, первая неделя на новом месте выжимала из него все соки.
– Как розы?
– Двенадцать. Все с ленточками.
– В субботу у меня инвентаризация, – сказал он. – Тебя отвезёт такси, к четырём я заберу. С лопатами помогу.
– Жорж звонил, – призналась я.
Он помолчал.
– Мне вмешаться?
– Нет. Это мой хвост. Я сама.
Он не стал спорить. За два года он ни разу не спорил, когда я говорила «сама», и за это я его любила больше, чем за всё остальное. Но Жоржево «посмотрим» сидело во мне занозой до самой субботы.
В субботу такси высадило меня у калитки в десять утра. Из-за забора тянуло дымом и жареным мясом.
***
Калитка оказалась не заперта. Жорж сидел на веранде, откинувшись на стуле и сунув большие пальцы за ремень. У мангала возился его банный приятель, на решётке шипело мясо, пахло луком и уксусом.
А вдоль забора, где неделю назад стояли розы, торчали пеньки. Свежие срезы белели, как обломанные спички. В железной бочке у сарая дотлевали колючие ветки, над ними поднимался горький серый дымок, и на краю бочки висело что-то сморщенное, красное. Ленточка. Оплавленная.
Я присела у ближнего пенька и тронула срез пальцем. Он был липкий, пах зелёным соком. Живой ещё.
– Ты что сделал? – спросила я, не поднимаясь.
– А что? – Жорж даже не пошевелился. – Они мне машину царапали. Пять лет просил убрать.
– Ты пять лет ставишь машину на газон. Под окнами есть площадка.
– Земля общая, Златка. – Он скривил левый уголок рта, и я вспомнила эту ухмылку по сотне семейных застолий. – Значит, и розы общие. Свою половину я убрал. А где твоя, где моя, не разберёшь. Пришлось все.
Приятель у мангала хмыкнул и перевернул шампур. Пепел с бочки летел мне на туфли.
Я встала. Колени свело, и я не сразу поняла, что от злости, а не от сырой земли. Двенадцать кустов. Каждую осень лапник, каждую весну подкормка, каждое лето я ездила сюда на автобусе в будни, когда Жоржа не было, чтобы не пересекаться с его компанией.
Жорж лениво поднялся, взял с мангала длинную вилку, подцепил ею ленточку с края бочки и стряхнул мне под ноги.
– Держи, – сказал он. – На свадьбу повяжешь. На память.
Я сцепила пальцы в замок так, что заныли суставы. В горле стоял привкус дыма, горький, как полынь. Мне хотелось закричать, но я двадцать пять лет знала: крик для Жоржа – подарок. Он его ждёт.
Я молча пошла вдоль забора. Шла и считала пеньки: девять, десять, одиннадцать. За компостной кучей, где земля всегда сырая и куда Жорж никогда не заглядывал, стоял двенадцатый куст. Самый маленький. С моей красной ленточкой на тонкой ветке.
Значит, не все.
Я взяла у сарая лопату и начала копать. Земля была тяжёлая, налипала комьями. Я обкапывала куст широко, как учила когда-то соседка, чтобы не повредить корни, и не оборачивалась, хотя спиной слышала, что Жорж подошёл.
– Э, ты куда? Я сказал – земля общая.
– Это мой куст. – Я опустила его с комом земли в ведро. – Я его забираю. А теперь послушай, Жорж. По порядку.
Он хмыкнул, но промолчал.
– В понедельник я иду к нотариусу. Продаю свою половину дачи. Тебе придёт извещение. У тебя будет месяц, чтобы купить её первым. Девятьсот тысяч, это рыночная цена, я узнавала у оценщика. Не купишь – продам тому, кто купит.
– Чужого? Сюда? – Ухмылка у него поползла вниз. – К моей бане? Да кто купит половину с таким соседом, как я?
– Найдутся.
– Златочка! – Над соседним забором показался белый платок Зинаиды Петровны. Ей было под семьдесят, и она слышала всё, что говорилось в радиусе трёх участков. – Я, голубушка, тут всё слышала. Будешь продавать – я первая. Сыну с внуками у меня тесно, а тут через забор, удобно.
Жорж нехотя вытащил большие пальцы из-за ремня. Посмотрел на соседку, на меня, на ведро. Сказать ему было нечего, и он развернулся к мангалу.
Я вынесла ведро за калитку и только там поставила его на землю. Ладони горели, на одной вздулся пузырь от черенка. Пахла я дымом, как будто это меня жгли в той бочке. Но под ногами стояло ведро, а в ведре был живой куст, и я впервые за утро вдохнула полной грудью.
До приезда Богдана оставалось шесть часов. Зинаида Петровна увела меня к себе, усадила на веранде и выставила пирог с антоновкой, ещё тёплый, кисло-сладкий. Я съела два куска и сама удивилась.
– Ты, Златочка, не горюй, – сказала она, подливая мне компота. – Розы – дело наживное. А вот мужик, который чужие цветы жжёт, это уже диагноз.
Богдан приехал ровно в четыре. Увидел ведро, потом мои руки, потом дым над соседним участком.
– Один? – спросил он.
– Один. Зато живой.
Он поставил ведро в багажник, подложив под него свою куртку, чтобы не опрокинулось. Больше ничего не спрашивал. И я была ему за это благодарна.
В понедельник нотариус отправил Жоржу извещение заказным письмом. Во вторник Жорж его получил. Вечером мне пришло сообщение от него: «Посмотрим, кто кого».
А через две недели у Тимы был день рождения. Пять лет. И Жорж пришёл туда первым.
***
Детское кафе гудело, как улей. Пахло ванильным кремом и попкорном, под потолком колыхались синие шары, а Тима в бумажной короне носился между столами с пластмассовой саблей. Варвара с мужем сняли угловой зал, позвали его родителей, нескольких друзей и нас.
Богдана Варя не позвала. «Мам, не обижайся, давай без двух фронтов в один день», – попросила она по телефону. Я не обиделась. Я её понимала.
Жорж сидел во главе стола, рядом с огромной коробкой – радиоуправляемый грузовик, почти с Тиму ростом. Мой конструктор рядом с этой коробкой выглядел скромно. Сватья, полная женщина в жемчуге, то и дело поглядывала на меня поверх очков. Я догадывалась, что ей уже что-то рассказали.
После торта Жорж постучал вилкой по бокалу и встал.
– Я человек простой, скажу как есть! – начал он. – За внука выпили, теперь за бабушку. Наша бабушка у нас, оказывается, невеста!
Он показал на меня бокалом. Кто-то неуверенно засмеялся.
– В пятьдесят три года нашёлся смельчак, – продолжал Жорж. – Говорят, руководитель. Чего – не говорят. Склада, наверное, как я, только помельче.
Засмеялись громче. Зять хмыкнул в салфетку. Жорж откинулся, довольный, и сунул большие пальцы за ремень.
– А бабушка у нас женщина хозяйственная. Дачу вот продаёт. Семейную. Где внук должен был расти. Чужим людям продаёт, чтобы, видать, новому мужу на свадьбу было.
Стало тихо. Сватья отложила вилку.
– Как это – продаёте? – спросила она меня.
Я не успела ответить.
– Да вы не удивляйтесь, – махнул рукой Жорж. – С ней жить – как в аптеке: всё по рецепту, всё по часам. Я двадцать пять лет продержался, герой. Посмотрим, сколько новый протянет.
И тут засмеялся Тима. Он не понимал ни слова, он просто смеялся, потому что смеялись все взрослые. От этого его звонкого смеха мне стало хуже, чем от всего остального. Я поправила рукав, будто он съехал, хотя он никуда не съезжал.
А потом встала. Не потому, что решила. Ноги сами подняли.
– Раз уж за меня пьют, скажу и я, – проговорила я. – По порядку. Дачу мы с Жоржем поделили при разводе, ровно пополам. Три года я одна плачу за неё: взносы, свет, налог. Шестьдесят шесть тысяч. Жорж за это время – ноль. Каждое лето там его баня и его друзья. Две недели назад он срезал и сжёг мои розы. Двенадцать кустов.
Сватья перевела взгляд на Жоржа. Тот перестал улыбаться.
– Свою половину я продаю, потому что он три года отказывался её выкупить. По закону ему первому и предложено, через нотариуса. Месяц ещё не прошёл. Купит – дача останется семейной. – Я помолчала. – И последнее. Замуж меня не берут, Жорж. Я выхожу. Это разные вещи.
Секунду никто не двигался. Потом Варя сказала тихо, но так, что услышали все:
– Пап. Хватит уже. Ты зачем это при Тиме?
Жорж посмотрел на неё, на сватью, на меня. Ключи на карабине звякнули, когда он рывком сдёрнул куртку со спинки стула.
– Ну ясно. Все против меня, – бросил он и ушёл. Коробка с грузовиком осталась стоять у стены.
Я села. Под столом сцепила пальцы в замок и держала, пока они не перестали ходить ходуном. Сватья вдруг накрыла мою руку своей, тёплой и мягкой, и ничего не сказала.
А Тима прибежал с куском торта на салфетке.
– Баба Злата, тебе! Тут роза!
Роза была из розового крема, кривая, приторно-сладкая. Я съела её целиком, и мы с внуком смеялись, и я не помню, когда в последний раз так смеялась.
Вечером позвонила Варя.
– Мам, прости. Это я его позвала, думала, при сватах постесняется. – Она шмыгнула носом. – Слушай. А может, не продавай чужим? Отдай лучше мне. Тиме дача нужна, он там на речке вырос бы. А мне папа не указ, я с ним справлюсь.
– Подумаю, – сказала я.
А на следующий день позвонил Жорж. Голос у него был тихий, непривычно человеческий.
– Злат, ну погорячился я. Нервы. На работе новый генеральный всех дерёт, в четверг собрание было, в ангаре человек пятьсот согнали, стоял в последнем ряду, слушал, как нас оптимизировать будут. Вот и сорвался. – Он вздохнул. – Не надо чужих. Я выкуплю. Девятьсот так девятьсот. Деньги к концу октября, премию по итогам квартала обещали. И на свадьбу приду по-людски. Варьке обещал.
«К концу октября». Я машинально посчитала: извещение он получил двадцать второго сентября, значит, месяц истекал двадцать второго октября. Конец месяца был уже после срока. Я открыла рот, чтобы сказать это вслух, и закрыла. До свадьбы оставалось тринадцать дней, у меня не было сил ещё на одну войну.
– Хорошо, – сказала я. – Жду.
Зинаиде Петровне я позвонила в тот же вечер и попросила подождать. Она вздохнула, но согласилась.
В списке дел на холодильнике я вычеркнула слово «нотариус». Зря.
***
Зинаида Петровна позвонила в четверг вечером, когда я закрывала смену. В аптеке пахло спиртовыми салфетками и мятными пастилками, за окном моросило.
– Златочка, голубушка, ты прости меня, старую. Покупать я не буду.
– Что случилось?
– Был вчера твой Жорж. Зашёл ко мне через калитку и говорит: доля твоя под судом, он иск подал, кто купит – десять лет с ним судиться будет. А ты, говорит, с приветом, таблетки горстями пьёшь, сама не понимаешь, что продаёшь. – Она понизила голос. – И потом при мне кому-то по телефону хвастался: пусть месяц пройдёт, никто у неё не возьмёт, сама за полцены отдаст. Я, голубушка, по судам не ходок. Ты уж не серчай.
Я положила ладони плашмя на прилавок. Стекло было холодное. Во рту появился металлический привкус, как от старой монеты.
Таблетки горстями. Двадцать девять лет я стою за этим прилавком и объясняю людям, как не навредить себе лекарствами. А он сходил к соседке и за пять минут сделал из меня сумасшедшую. Иск я проверила тут же, на сайте районного суда. Никакого иска не было.
Значит, «выкуплю к концу октября» было не обещание. Это был расчёт. Тянуть, пока не истечёт срок. Распугать покупателей. И взять мою половину за бесценок.
Ночью я не спала. Сидела на кухне с ноутбуком и думала по порядку. Продать – он распугает. Ждать – ему это и нужно. Значит, иначе. Я вспомнила Варино «отдай лучше мне» и набрала её номер, хотя было за полночь.
– Мам? Что-то с Тимой?
– С Тимой всё хорошо. Ты про дачу серьёзно говорила?
Она ответила, не раздумывая.
В пятницу в девять утра мы сидели у нотариуса. Немолодая женщина в очках выслушала меня и кивнула.
– Дарение – не продажа. Согласие второго собственника не нужно, преимущественного права при дарении нет. Документы в Росреестр я отправлю сегодня сама.
Мы подписали договор, и Варя обняла меня прямо в кабинете. А я, пока она читала договор, распечатала второй лист, который набрала ночью. Претензия: прошу в течение десяти дней возместить половину расходов на общее имущество за три года, тридцать три тысячи рублей, иначе обращусь в суд. Оба листа я сложила в белый конверт.
В субботу, семнадцатого, мы расписались в два часа. Жоржа в ЗАГС не звали: Варя сказала ему «приходи в кафе к пяти». Он опоздал на сорок минут.
Кафе «Причал» стояло на набережной. Двадцать шесть гостей, запечённая рыба, саксофонист у окна. Я в светлом костюме цвета топлёного молока стояла у гардероба и встречала двух девочек из нашей аптеки, когда дверь хлопнула и вошёл Жорж. Полосатый пиджак, гвоздики в плёнке, ключи на карабине у ремня.
Он оглядел меня с головы до ног. Левый уголок рта пополз вверх.
– Ну, поздравляю, невеста, – сказал он на весь гардероб, чтобы слышали все. – Хоть кто-то тебя подобрал.
Девочки из аптеки переглянулись. Я почувствовала, как пальцы сами потянулись сцепиться в замок, и не дала им этого сделать. Вместо этого открыла сумочку.
– Меня не подобрали, Жорж. Я выбрала. – Я протянула ему конверт. – А это тебе. Подарок.
Он хмыкнул, вскрыл, достал листы. Ухмылка держалась ровно до второй строчки.
– Это что?
– Свою половину дачи я вчера подарила Варе. У нотариуса. Твоё согласие для этого не нужно. Чужих на даче не будет, как ты и хотел. И полцены тоже не будет. Зинаида Петровна передаёт привет. – Я кивнула на второй лист. – А это твоя доля расходов за три года. Тридцать три тысячи. Десять дней, потом суд.
– Ты за моей спиной? – Он побагровел. – Да я тебе!
– Злата, вот ты где. – За моим плечом остановился Богдан, высокий, чуть сутулый, в сером костюме, с бутоньеркой из той же кремовой розы, что и мой букет. – Познакомишь?
Жорж поднял глаза. И я своими глазами увидела, как у него меняется лицо. Сначала злость. Потом недоумение. А потом то, чего я за двадцать пять лет брака не видела ни разу: он испугался. Пальцы, которые он по привычке совал за ремень, повисли в воздухе.
– Богдан Андреевич? – выдавил он не сразу.
– Добрый вечер. Мы знакомы?
– Так я ж у вас, второй склад, начальник смены. Георгий. – Он сглотнул. – На собрании в ангаре, первого числа, я в последнем ряду стоял. И фотография ваша у проходной. Вот так встреча! А я тут, это, поздравляю! Злат, ну скажи ему, я ж в шутку!
Богдан посмотрел на конверт в его руке, потом на меня. Он ничего не знал о бочке, о тосте при сватах, о Зинаиде Петровне. Но слово «подобрал» он слышал, потому что подошёл как раз на нём.
– Простите, вашу должность не вспомню, у меня девятьсот человек, – сказал он спокойно. – Давайте так. О работе мы с вами поговорим в понедельник, на планёрке, как со всеми. А здесь вы на свадьбе моей жены. И разговаривать с ней так не нужно. Её никто не подбирал.
– Да я, конечно, – забормотал Жорж. Он сунул конверт во внутренний карман и попытался улыбнуться. Улыбка не вышла.
Варя подбежала, держа Тиму за руку, и замерла, глядя то на отца, то на Богдана.
– Мам, – прошептала она мне на ухо. – Я не знала, честно. Я думала, у Богдана какие-то склады на другом конце города.
– Я тоже не знала, – ответила я.
Жорж просидел за дальним концом стола двадцать минут. К рыбе не притронулся, бокал не поднял ни разу. Потом тихо встал и ушёл, а гвоздики в плёнке так и остались лежать на полке гардероба.
Саксофонист заиграл вальс. Богдан протянул мне руку, и, выходя с ним на середину зала, я заметила, что пальцы у меня свободные. Ни замка, ни рукава. Просто рука в его руке.
***
Тридцать три тысячи пришли через неделю. Переводом по СБП, без единого слова в комментарии.
Ещё через три дня Росреестр зарегистрировал Варину долю. Бани по выходным кончились: Варя завела график, пятница и суббота её, с мужем и Тимой, и в первый же приезд вынесла с веранды все Жоржевы пакеты. Отец ей не возразил. Видимо, понял, что дочери «посмотрим» не скажешь.
На работе Богдан его не тронул. В понедельник была планёрка, как со всеми, и больше ничего. Только Варя со смехом рассказывала, что папа теперь ходит обедать, когда машина генерального уезжает с территории.
А сватья позвонила сама и позвала нас с Богданом на пироги.
Я живу теперь за рекой, в доме Богдана, и по утрам вижу из кухни, как над водой поднимается туман. Однажды на экране телефона снова высветилось «Жорж». Я ответила, выслушала, что деньги он перевёл и бумажек ему больше не надо, сказала «хорошо» и положила трубку. Только потом заметила, что пальцы я так и не сцепила. Им это стало не нужно.
Розу я посадила у крыльца в первую же неделю. Один куст из двенадцати. Сейчас он укрыт лапником, а на колышке рядом трепещет на ветру красная ленточка, та самая, с дачи. Весной посмотрим, сколько он даст побегов.
