Вечер пятницы начинался обычно. За окном спального района уже зажглись жёлтые огни в окнах пятиэтажек, а в квартире на третьем этаже пахло жареной картошкой и уютом.
Дима сидел на корточках в коридоре и, кряхтя, пытался собрать новый стеллаж из «Икеи». Инструкция валялась на полу, вся в чёрных следах от отвёртки, но он принципиально в неё не заглядывал — считал, что мужчина должен сам разбираться.
– Малыш, подай вон ту отвёртку, – крикнул он на кухню, не оборачиваясь. – Крестовую, которая на подоконнике.
Маша домывала последнюю тарелку. Она выключила воду, вытерла руки о полотенце и, взяв отвёртку, пошла в коридор. Дима стоял на четвереньках, в старой майке с пятном от краски, и сосредоточенно крутил какой-то болт.
– Держи, – она протянула инструмент.
Дима потянулся, но в этот момент ему показалось, что дверца шкафа-купе мешает. Он резко, не глядя, толкнул её ладонью, чтобы она открылась шире, и в ту же секунду раздался глухой стук. Тяжёлый угол дверцы со всего размаху врезался Маше прямо в скулу.
Она вскрикнула, отшатнулась, отвёртка со звоном упала на ламинат. В глазах потемнело от резкой боли, на глазах сами собой выступили слёзы.
– Машка! Господи! – Дима вскочил, испуганно глядя на неё. – Я не видел! Ты как, прости, дурак такой! – он протянул руку, чтобы дотронуться до лица, но она уклонилась, зажимая скулу ладонью.
– Ничего, – голос у неё был глухой, будто не свой.
– Дай посмотрю! – он попытался убрать её руку, но она отдёрнулась.
– Не надо. Я в ванную.
Маша быстро прошла мимо него, закрылась в ванной и включила свет. В зеркале отражалась она сама – бледная, с краснеющим пятном на скуле. Пятно быстро темнело, на глазах наливалось синевой. Она потрогала его кончиками пальцев – больно. Но почему-то эта боль показалась ей почти приятной. Она смотрела на своё отражение и не узнавала себя.
Дима барабанил в дверь:
– Маш, открой, я сейчас лёд принесу. Сильно ударил? Да открой, не молчи!
Она открыла. Он стоял с замороженной курицей в руках, которую выхватил из морозилки.
– Вот, приложи. Прости, ради бога. Ну случайно же, закрутился.
– Я знаю, что случайно.
Она взяла курицу, приложила к лицу и прошла в комнату, села на диван. Дима пристроился рядом, обнял её за плечи, но она сидела как каменная.
– Ты чего? Обиделась? – он заглядывал в глаза, пытался поцеловать в макушку. – Ну Ма-аш, ну бывает же. Я ж не специально.
– Я сказала: ничего страшного. Всё нормально.
– Точно?
– Точно.
Она вдруг встала, положила курицу обратно на тарелку и ушла на кухню домывать посуду. Дима постоял в нерешительности, потом махнул рукой и вернулся к стеллажу. Мужики же не ноют над каждой царапиной. Подумаешь, синяк будет – заживёт.
Через час стеллаж был собран, Дима с чувством выполненного долга поставил его в угол, задвинул туда коробки с обувью и пошёл в душ. Маша уже лежала в кровати, отвернувшись к стене. Он лёг рядом, обнял её со спины, пробормотал: «Спокойной ночи, солнышко», и почти сразу заснул.
Маша не спала. Она смотрела в стену и слушала его ровное дыхание. Потом тихонько высвободилась из его рук, села на кровати. Синяк ныл, но это было неважно. Она встала, накинула халат и вышла в коридор. Там, у шкафа, на полу так и валялась та самая отвёртка. Она подняла её, положила на полку и вдруг, сама не зная зачем, достала с антресоли старый спортивный чемодан.
Она собирала вещи медленно, почти беззвучно. Джинсы, две футболки, паспорт, зарядку от телефона. Чемодан наполовину опустел, когда она замерла над выдвижным ящиком с фотографиями. Там была их свадебная. Она не взяла её.
Дима проснулся от того, что в коридоре горел свет. Он сел на кровати, протер глаза и увидел её. Маша стояла в куртке, с чемоданом в руке.
– Ты куда? – голос был хриплым со сна, но в нём уже нарастала тревога. – Ночь на дворе, третий час.
– Я к маме, – ответила она ровно, не глядя на него.
– С ума сошла? Из-за синяка? – он вскочил, подошёл к ней, схватил за руку. – Маш, это смешно! Я же извинился, ну что ты как маленькая?
Она посмотрела на него. В её глазах не было злости, не было обиды – только усталость и какая-то пустота.
– Дело не в синяке, Дима.
– А в чём? – он почти кричал, но боялся разбудить соседей. – В чём дело, скажи?!
Она молча высвободила руку, открыла дверь и шагнула на лестничную клетку. Чемодан громко проехал по плитке.
– Маша, стой! – он выбежал за ней в одних трусах и майке, но она уже спускалась вниз по лестнице. Щёлкнул замок входной двери, и стихли шаги.
Дима стоял на площадке, тупо глядя на закрытую дверь. В голове гудело: «Что это было? Приснилось?» Он вернулся в квартиру, набрал номер тёщи. Длинные гудки, потом сброс. Ещё раз – сброс. Третий раз – вообще отключённый телефон.
Он сел на тот самый диван, где час назад лежала Маша, и уставился в одну точку. В коридоре сиротливо стоял новый стеллаж, пахло картошкой, и только отвёртка на полке напоминала, что всё это случилось наяву.
Утро субботы встретило Диму головной болью и мёртвой тишиной в квартире. Он проснулся на диване, даже не укрытый, затекшей шеей. Телефон разрядился, пока он полночи тупо листал ленту, пытаясь понять, что произошло.
Он встал, добрел до кухни, налил себе холодной воды из-под крана. Машиной кружки на столе не было, её полотенце висело на месте, но в ванной не было её зубной щётки. Это почему-то ударило сильнее, чем пустой чемодан в коридоре.
Дима набрал тёщу снова. Трубку взяли почти сразу, но вместо привета он услышал ледяной голос Галины Ивановны.
– Чего звонишь с утра пораньше? Совесть есть?
– Галь, дай Маше трубку, – попросил Дима, стараясь говорить спокойно. – Нам поговорить надо.
– Поговорить? – тёща хмыкнула. – Ты вчера наговорил уже. Дверцей, говоришь, открыл? Я тебя, Дима, всегда порядочным считала. А ты вон как – по-тихому бить начал, когда никто не видит.
– Какое бить?! – Дима повысил голос. – Я случайно! Она шла, а я открывал…
– Случайно? – перебила тёща. – У неё пол-лица синее, а ты мне про случайно рассказываешь? Приезжай, посмотри на свою «случайность». Только без скандала, мать мою не пугай.
Она бросила трубку.
Дима быстро умылся, натянул джинсы и футболку, и через двадцать минут уже звонил в дверь тёщиного дома на окраине города. Дверь открыл брат Маши, Игорь. Он был в спортивных штанах и растянутой майке, с чашкой кофе в руке, и смотрел на Диму с таким видом, будто тот был назойливым комаром.
– Явился, – протянул Игорь, даже не думая впускать. – Руки чешутся?
– Отойди, – Дима отодвинул его плечом и шагнул в коридор.
В комнате на диване сидела Маша. Она была в домашнем халате, волосы небрежно собраны в пучок, а левая скула… Дима даже замер. Синяк расплылся на всю скулу, припухлость спала, но цвет переливался от тёмно-фиолетового у глаза до желтоватого у виска. Выглядело это страшно. Куда страшнее, чем вчера вечером.
– Маш… – выдохнул он.
– Не подходи, – она даже не посмотрела на него. Сидела, уставившись в телевизор, который работал без звука.
В комнату вплыла Галина Ивановна. Полная, крашеная блондинка в халате с цветами, она скрестила руки на груди и встала между Димой и диваном, как живой щит.
– Налюбовался? – спросила она с металлом в голосе. – Это ты вчера «дверцей» сделал. Или может, кулаком? Она же молчит, она у нас терпеливая, как партизанка.
– Галя, я клянусь тебе, я даже не понял, как это вышло, – Дима провёл рукой по лицу. – Мы стеллаж собирали, она отвёртку несла, я дёрнул дверцу… Я ж её люблю, зачем мне её бить?
– Любишь? – подал голос Игорь, присаживаясь на подлокотник кресла. – Любишь – так не бьют. Знаем мы эти сказки. У нас соседку так любили, что в больницу увезли. Она сначала тоже молчала.
Дима посмотрел на Машу:
– Маша, ну скажи ты им! Это же было не то, что они думают. Ты же знаешь, что я не такой.
Маша молчала. Она поджала губы и смотрела в стену, будто Димы в комнате не было. Тишина затягивалась.
– Видишь? – тёща шагнула ближе. – Она говорить с тобой не хочет. И правильно делает. Ты знаешь, что мы с Игорем уже всё решили? Заявление в полицию писать будем. У нас свидетель есть – Игорь. Он видел, в каком состоянии она приехала. Синяки – это статья, Дима.
– Какая статья, Галь? – Дима начал закипать. – Какая полиция? Вы что, с ума посходили?
– Это ты с ума посходил, – тёща ткнула ему пальцем в грудь. – Руки распускать. А теперь слушай сюда: если не хочешь проблем, давай по-хорошему. Квартира ваша? Вы её вместе покупали, но деньги ты с родителей брал? Значит, пусть мама твоя подтвердит, что она свои вкладывала. А Маша своё получит. Машину ты сам брал, так что машина твоя, пусть. Но квартира пусть пополам будет, по-честному. Или в суд пойдём, тогда всё забирать будем.
Дима опешил:
– Ты сейчас квартиру мою делить собралась? Мы даже не разводимся ещё! Маша, ты это слышишь?
Маша наконец повернула голову. Её глаза были красными, будто она всю ночь проплакала.
– Дима, уходи, – сказала она тихо, почти шёпотом. – Не надо при маме скандалить. Иди.
– Я не скандалю, я поговорить пришёл! – голос Дима сорвался на крик. – Ты ушла посреди ночи, я не знаю, что думать, а твоя мать мне тут про раздел имущества втирает!
– Не ори на мою мать! – вдруг вскинулся Игорь, вставая с кресла. Он был выше Димы и шире в плечах, хотя и заплывший пивным животом. – Ещё одно слово, и я тебя самого сейчас так «случайно» дверцей приложу, что мама родная не узнает.
– Попробуй, – Дима шагнул к нему.
– Хватит! – Маша вскочила с дивана. Голос её прозвучал так резко, что оба замерли. – Вы оба идите отсюда! Дима, я сказала – уходи. Игорь, сядь и замолчи. Я сама разберусь.
Она снова села, закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали.
Дима постоял, глядя на неё, потом развернулся и вышел в коридор. Игорь пошёл за ним, видимо, чтобы проследить, что он действительно уйдёт. В прихожей, уже открывая дверь, Дима услышал, как тёща говорит кому-то по телефону на кухне, не скрываясь:
– Да, Алла Борисовна, здравствуйте. Это Галина Ивановна, Машина мать. Вы адвокат? Нам консультация нужна срочно, по семейному делу. Да, раздел имущества и, возможно, побои. Жду вас.
Дима вышел на лестницу. Дверь за спиной захлопнулась так громко, что эхо прокатилось по всему подъезду. Он спускался по ступенькам, и в голове билась одна мысль: «Они уже адвокату звонят. Они серьёзно. Они хотят забрать квартиру».
Он сел в машину, но заводить не стал. Долго смотрел на подъезд, за которым сейчас сидела его жена, в доме, где её мать и брат уже распилили его жизнь на куски, даже не дождавшись развода. И чем больше он думал, тем сильнее понимал: что-то здесь не так. Маша не та, кто станет молчать, если её действительно обидели. Маша не та, кто уходит из-за синяка. Маша что-то не договаривает.
Неделя пролетела как один долгий, тягучий день. Дима почти не выходил из квартиры, только в магазин за самым необходимым – хлеб, пельмени, пиво. Работать он пытался удалённо, но монитор расплывался перед глазами, мысли возвращались к одному и тому же.
Он пересматривал фотографии в телефоне. Вот они с Машей на озере прошлым летом, она смеётся, ветер раздувает волосы. Вот на её дне рождения, с тортом в руках. Вот просто в лифте, дурачатся. Как от этого всего можно уйти из-за дурацкого синяка?
Телефон завибрировал, высветилось сообщение в вайбере от Маши. Сердце пропустило удар.
«Привет. Нам надо поговорить о разводе. Я подала заявление в ЗАГС, детей у нас нет, так что через месяц разведут. И давай решим миром, как делить имущество, чтобы не таскаться по судам».
Дима перечитал сообщение три раза. Потом нажал вызов.
Она ответила после пятого гудка. Голос был уставший, безжизненный, будто она говорила с посторонним человеком.
– Алло.
– Маш, ты серьёзно? – Дима старался говорить ровно, но голос срывался. – Какое имущество? Какие суды? Мы даже не пытались поговорить нормально!
– Дима, я не хочу скандалить, – она говорила тихо, будто боялась, что кто-то услышит. – Ты сам всё знаешь. Так будет лучше для всех.
– Для всех – это для кого? Для твоей матери, которая уже адвоката наняла? Она мне при встрече прямо сказала – квартиру делить будем.
Маша молчала несколько секунд.
– Мама тут ни при чём, – наконец сказала она. – Это моё решение.
– Тогда объясни мне, дураку, – Дима повысил голос. – Что случилось? Я неделю сижу один, голову ломаю. Из-за синяка, который прошёл уже, наверное? Ты серьёзно готова пять лет брака выкинуть из-за того, что я случайно дверцей задел?
– Дело не в дверце.
– А в чём? – закричал он. – Скажи уже нормально, в чём?!
Она молчала так долго, что он подумал – сбросила. Но потом раздался её голос, и в нём впервые за весь разговор проступило что-то живое.
– Ты правда не понимаешь?
– Не понимаю.
– Я устала, Дима, – она выдохнула в трубку. – Я просто устала. Пять лет я терпела. Пять лет твоя мать приходит к нам и командует, где что стоит, как мне готовить, как воспитывать будущих детей, которых у нас ещё нет, как тебе угождать. А ты молчишь. Ты никогда ей ни слова не сказал. Сидишь с ней на кухне, пьёте чай, а я как прислуга – ношу вам, убираю, улыбаюсь.
Дима опешил:
– При чём тут моя мать? Она приходит раз в неделю, чай попить, внуков будущих обсуждаем. Что в этом плохого?
– А то, что я не служанка! – голос Маши дрогнул. – То, что когда она говорит: «Маша, суп пересолен», ты молчишь. Когда она говорит: «Маша, ты Диме рубашки погладила?», ты молчишь. Когда она в прошлом месяце принесла свои старые занавески и сказала, чтоб я повесила, потому что у меня «вкуса нет», ты даже рта не открыл.
– Да это ж мелочи, – Дима провёл рукой по лицу. – Ну скажешь ты ей, она обидится. Зачем ссориться из-за ерунды?
– Для тебя это ерунда. А для меня – пять лет унижений. Ты меня не защищал, Дима. Ни разу.
Он молчал. В голове крутились её слова, но он никак не мог сложить их в понятную картинку. Мать? Мать всегда желала им добра. Она же помогала, советовала, заботилась.
– Маш, – начал он осторожно. – А ты не могла мне раньше сказать? Мы бы поговорили, я бы маме объяснил.
Маша горько усмехнулась:
– Ты бы объяснил? Ты при одной мысли, что маме придётся слово поперёк сказать, бледнеешь. Я видела, как ты на неё смотришь. Ты её боишься. И себя не переделаешь. И я устала ждать, когда ты перестанешь быть маменькиным сынком.
Она положила трубку.
Дима сидел на кухне, сжимая телефон в руке. Маменькин сынок. Она назвала его маменькиным сынком. Он встал, подошёл к окну, посмотрел на серое небо. Обида душила, хотелось перезвонить, накричать, доказать, что она не права.
Но вместо этого он набрал другой номер. Матери.
– Мам, привет. Можно я заеду?
– Конечно, сынок, – голос Тамары Петровны звучал встревоженно. – Что-то случилось? Я слышала, Машка от тебя ушла? Мне соседка сказала, видела её с синяком. Это правда?
– Правда, – вздохнул Дима. – Я приеду, расскажу.
Через час он сидел на кухне у матери, в той самой квартире, где вырос. Тамара Петровна суетилась, ставила чайник, доставала печенье. Она была полной противоположностью Галине Ивановне – аккуратная, причёсанная, в идеально чистом халате, с внимательным, цепким взглядом.
– Рассказывай, – она села напротив, сложила руки на столе.
Дима рассказал всё. Про стеллаж, про дверцу, про уход Маши, про разговор с тёщей и Игорем, про сегодняшний звонок. Мать слушала молча, только брови её поднимались всё выше.
– И она сказала, что я командую? – переспросила Тамара Петровна, когда он дошел до причины. – Я командую? Да я всегда как с родной дочерью с ней. И советую, и помогаю. А она, значит, терпела? Унижалась?
– Мам, она не в претензии вроде, она просто устала, – попытался смягчить Дима.
– Устала она, – мать фыркнула. – А ты не устал? Ты квартиру эту покупал, половину от родителей взял, мы с отцом влезли в долги, чтобы у тебя было своё жильё. А теперь её мамаша, эта Галина, хочет всё пополам? Так, по-твоему, справедливо?
– Не знаю я, мам, – Дима потёр виски. – Я вообще ничего не понимаю уже.
– А чего тут понимать? – Тамара Петровна встала, прошлась по кухне. – Они тебя разводят, как лоха. Я эту Галину знаю, она себе на уме. И братец её, Игорек, безработный, тоже не просто так там ошивается. Они хотят квартиру отжать. Машку натравили, она у них тихая, безотказная, вот они и пользуются.
– Машку не натравили, – покачал головой Дима. – Она сама так решила. Она сказала, что я тебя не защищал, – последние слова дались ему с трудом.
Мать остановилась, посмотрела на него:
– Меня? От кого ты должен был меня защищать? От меня самой?
– От тебя, мам. Она сказала, что ты командуешь, а я молчу.
Тамара Петровна помолчала, потом поджала губы:
– Значит, я командую. Понятно. Ну что ж, сынок, выбор твой. Хочешь – верь ей. Только знай: если они сейчас квартиру оттяпают, второй такой не будет. Мы с отцом больше не потянем. Ты сам подумай – она ушла из-за синяка, который сам же и поставил. Теперь её мать адвоката наняла. О чём это говорит?
Дима молчал.
– Я тебе помогу, – мать села рядом, понизила голос. – У меня знакомый юрист есть, хороший. Он такие дела щёлкает. Если что, мы им встречный иск влепим. Пусть докажут, что ты её бил. А нет – так и квартиру пусть не делят. Ты вложил, ты и собственник. А чтобы она точно ничего не получила, можно квартиру на меня переоформить. Договор дарения. И тогда – гуляй, Маша, с чем пришла, с тем и уйдёшь.
Дима смотрел на мать и не узнавал её. Она говорила спокойно, деловито, будто обсуждала не разрушение его семьи, а выгодную сделку.
– Мам, но это же её квартира тоже. Мы вместе платили.
– Вместе? – мать усмехнулась. – Ты платил, ты работал. Она сидела дома, знаменитые свои борщи варила. А теперь ещё и на тебя клепает. Не будь тряпкой, Дима. Или ты с ней, или ты с нами. Выбирай.
Он ушёл от матери в ещё большем раздрае, чем был. Дома достал из холодильника пиво, сел перед телевизором, но не включал. В темноте мерцал только экран телефона, куда пришло новое сообщение. От Маши.
«Мой адвокат свяжется с тобой на неделе. Не хочу доводить до суда, но если ты будешь упираться, придётся».
Он сжал телефон так, что костяшки побелели. Потом набрал номер, который дала мать.
– Алло, Виктор Сергеевич? Здравствуйте. Мне мама ваш номер дала, Тамара Петровна. По семейному делу. Да, развод и раздел имущества. Когда можно подъехать?
На том конце назвали время, Дима кивнул, положил трубку и уставился в одну точку. Там, в квартире тёщи, сейчас сидела Маша, которая терпела пять лет и устала. А здесь сидел он, который только что сделал первый шаг к тому, чтобы оставить её вообще без всего.
Он лёг на диван, закрыл глаза, но сон не шёл. Перед глазами стояло её лицо в тот вечер, когда она уходила. И слова: «Дело не в синяке».
Только сейчас он начал понимать, что она имела в виду. Но понимание это пришло слишком поздно. Или нет?
На следующий день он позвонил ей снова.
– Маш, давай встретимся. Без матерей, без адвокатов. Просто поговорим. Как раньше.
Она молчала долго. Потом ответила:
– Зачем? Ты уже всё решил. Мать твоя мне звонила сегодня. Сказала, что квартиру на себя оформляет и я ничего не получу. Поздравляю, Дима. Ты выбрал сторону.
– Она тебе звонила? – опешил он. – Зачем?
– Сказала, что я никто и звать меня никак, и чтобы я не рыпалась. И что сын у неё хороший, а я дрянь неблагодарная. Вот так, Дима. Твоя мать.
Она сбросила вызов.
Дима сидел, глядя на телефон, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Мать сделала это. Не спросив его, не предупредив. Просто взяла и позвонила Маше, чтобы добить.
Он набрал мать. Трубку взяли не сразу.
– Мам, ты зачем Маше звонила?
– А что мне, молчать? – голос матери был спокойным. – Пусть знает, что ничего ей не светит. Нечего надежды питать.
– Ты не имела права! – крикнул он. – Это моя жена, я сам должен был с ней говорить!
– Бывшая жена, – поправила мать. – И не ори на меня. Я для твоего же блага. Одумаешься ещё спасибо скажешь.
Он бросил трубку.
В этот момент он ненавидел всех – Машу, которая ушла и не объяснила, тёщу, которая сразу начала делить квартиру, Игоря, который лез не в своё дело, мать, которая решила за него, что лучше. И себя. Себя больше всего.
Дима снова набрал Машу. Она не ответила. Он написал: «Прости. Я не знал, что она позвонит. Давай встретимся. Пожалуйста».
Час. Два. Три. Ответа не было.
Он уже лёг спать, когда телефон пиликнул.
«Завтра в пять в нашем парке, на лавочке у пруда. Приходи один. Если увижу кого из твоих, уйду сразу».
Парк у пруда был их местом. Здесь они гуляли, ещё когда только начинали встречаться, здесь Дима сделал ей предложение, здесь по осени кормили уток. Сейчас середина октября ободрала с деревьев последние листья, пруд затянуло ряской, и скамейка, та самая, стояла пустая, будто ждала их.
Дима пришёл без пятнадцати пять. Не мог сидеть дома, накручивал себя. Купил две бутылки воды в ларьке у входа, сел на скамейку и смотрел на серую воду. В животе тянуло холодом, как перед экзаменом.
Маша появилась ровно в пять. Она шла медленно, пряча руки в карманы длинного бежевого пальто, которое они вместе покупали прошлой зимой на распродаже. Волосы убраны под шапку, синяк на скуле уже почти сошёл, осталась только желтизна у виска, которую можно было заметить, только если приглядеться.
Дима встал. Она остановилась в паре метров, не подходя ближе.
– Привет, – сказал он хрипло.
– Привет.
Она села на самый край скамейки, оставив между ними расстояние. Дима протянул ей воду, она покачала головой, достала из кармана свою, маленькую бутылку.
– Спасибо, что пришла, – начал он. – Я думал, не захочешь.
– Я и сама не знала, хочу или нет, – Маша смотрела на пруд, а не на него. – Но так нельзя. Надо закончить нормально.
– Закончить? – переспросил Дима. – Ты уже всё решила?
– А ты нет?
Он замолчал. Вопрос повис в воздухе. Он не знал, что решил. Вчера он был готов рвать и метать, сегодня утром хотел всё вернуть, после звонка матери вообще перестал что-либо понимать.
– Маш, я не хочу развода, – сказал он наконец. – Я дурак, конечно. Много чего не понимал. Но я не хочу тебя терять.
Она повернула голову, посмотрела на него впервые за весь разговор. В глазах усталость, тени под ними – она тоже не спала эту неделю.
– А чего ты хочешь, Дима? Чтобы я вернулась и всё было, как раньше? Чтобы твоя мать приходила и учила меня жить, а ты молчал? Чтобы я опять делала вид, что меня всё устраивает, пока внутри всё кипит?
– Нет, – он помотал головой. – Не как раньше. Я поговорю с матерью. Объясню ей.
Маша горько усмехнулась:
– Ты правда думаешь, что с ней можно поговорить? Она мне вчера такое наговорила… Я даже не знала, что она так обо мне думает. Сказала, что я охотница за квартирой, что я тебя окрутила, что я никчёмная домохозяйка, которая только и умеет, что готовить борщи. Это твоя мать, Дима. Она меня ненавидит.
– Она не ненавидит, – попытался возразить он. – Она просто защищает меня. По-своему.
– Защищает? – Маша повысила голос, впервые за всю встречу показывая эмоции. – От кого? От меня? Я тебе пять лет жизнь портила? Или это она приходила и командовала, где какую занавеску повесить?
Она отвернулась, сделала глоток воды. Дима видел, как дрожит её рука.
– Я не знал, что ей звонить, – тихо сказал он. – Она сама. Я ей не говорил.
– А это что-то меняет? – Маша посмотрела на него. – Она твоя мать. Она всегда будет так делать. И ты всегда будешь её оправдывать.
– Нет, – он взял её за руку. Она не отдёрнула, но и не сжала его ладонь в ответ. – Я не оправдываю. Я просто… Я не знаю, как с ней по-другому. Она всегда была такая. С детства. Если я делал не так, как она хотела, она обижалась, молчала днями. Я боялся, что она перестанет меня любить.
Маша молчала, глядя на их руки.
– Ты взрослый мужик, – сказала она после паузы. – Тебе тридцать лет. А ты до сих пор боишься, что мама перестанет тебя любить. А то, что я перестану, тебя не волновало?
– Волновало, – он сжал её пальцы. – Очень волновало. Поэтому я сейчас здесь.
– Поздно, Дима. Пять лет поздно.
Она высвободила руку, встала со скамейки. Подошла к воде, достала сигарету. Дима удивился – он не знал, что она курит.
– Ты куришь?
– Иногда, – она щёлкнула зажигалкой, затянулась. – Когда совсем всё достанет. В последнюю неделю часто.
Он подошёл, встал рядом. Серая вода, серое небо, жёлтые листья под ногами. И она – такая родная и уже чужая.
– Что мне сделать, чтобы ты вернулась? – спросил он прямо.
– Ничего, – ответила она, глядя на пруд. – Я устала бороться. С твоей матерью, с твоим молчанием, с тем, что я для тебя не на первом месте. Ты сам сказал матери про квартиру?
– Что?
– Про квартиру. Что ты хочешь её на мать переписать. Мне твой юрист звонил сегодня, Виктор Сергеевич. Сказал, что готовит документы на дарственную. И что мне лучше согласиться на мировую, пока я вообще ничего не потеряла.
Дима похолодел. Мать. Мать уже наняла юриста, уже запустила процесс. Не спросив его, не дождавшись, пока он сам решит.
– Я не говорил ему оформлять, – быстро сказал он. – Я просто звонил, советовался. Мать дала номер.
– А какая разница? – Маша повернулась к нему. – Ты к нему пошёл. Ты выбрал сторону. Ты мог прийти ко мне, поговорить, попытаться понять. А ты пошёл к юристу. Чтобы отсудить у меня квартиру, которую мы вместе покупали.
– Не отсудить! – воскликнул он. – Я не знал, что делать! Вы все на меня накинулись: твоя мать с адвокатами, Игорь с угрозами, ты молчишь и уходишь. Я растерялся!
– Растерялся он, – она покачала головой. – Дима, когда человек любит, он не растеряется. Он придёт и скажет: «Давай разберёмся». А ты пошёл к маме. И к её юристу.
Она бросила сигарету в урну, застегнула пальто.
– Мне пора. Игорь за мной заедет, мы к адвокату едем.
– К какому ещё адвокату? – Дима перегородил ей дорогу. – Маш, не надо. Давай сами решим, без них.
– Поздно, – она обошла его. – Твой юрист уже готовит дарственную. Мой юрист готовит иск о разделе имущества. И о побоях, кстати, тоже. Мама настояла.
– О побоях? – у Дима перехватило дыхание. – Ты написала заявление?
– Нет, – она остановилась. – Не написала. Но мама сказала, что если ты будешь жадничать, она сама пойдёт в полицию. У неё свидетель есть – Игорь. Он видел синяк. И экспертизу можно сделать задним числом, знакомый врач поможет. Ты же знаешь, мама умеет.
Дима смотрел на неё и не верил. Эта женщина, которую он знал пять лет, тихая, добрая, всегда уступающая, сейчас говорила спокойно о том, что её мать готова посадить его за решётку.
– А ты? – спросил он тихо. – Ты тоже так хочешь?
Маша отвела глаза.
– Я хочу, чтобы всё кончилось. Чтобы меня оставили в покое. Чтобы я могла жить, как хочу. Без свекрови, без мужа, который боится маму, без брата, который лезет не в своё дело. Просто жить.
– Тогда уходи от них, – выпалил он. – Сними квартиру, живи одна. Я помогу. Только не надо судов и полиции.
Она посмотрела на него долгим взглядом:
– Ты правда думаешь, что после всего, что твоя мать мне наговорила, после того, как ты побежал к юристу, после пяти лет молчания, я тебе поверю? Что ты поможешь? Ты даже себя защитить не можешь, куда тебе меня защищать.
Она пошла по дорожке к выходу из парка. Дима смотрел ей вслед, и внутри всё разрывалось на части.
– Маша! – крикнул он.
Она не обернулась.
Он догнал её уже у ворот, схватил за руку, развернул к себе:
– Я люблю тебя, слышишь? И я всё понял. Про мать – понял. Про молчание – понял. Дай мне шанс всё исправить.
Она вырвала руку:
– Поздно, Дима. Шанс был пять лет. Каждый день был шанс. Ты его не замечал. А теперь у нас юристы, адвокаты, мамы, братья. И квартира, которую мы делим. Нет больше нас. Есть только имущество.
Она быстро пошла к остановке, где уже маячила знакомая фигура. Игорь стоял, опираясь на старую машину тёщи, и курил, глядя на них. Увидев, что Маша идёт, он выбросил сигарету и открыл перед ней дверь.
Дима остался стоять у ворот. Игорь на прощание показал ему кулак, сел за руль и уехал.
Дима вернулся на скамейку. Сидел долго, пока не стемнело. В кармане завибрировал телефон – мать.
– Сынок, ты где? Я Виктору Сергеевичу звонила, он сказал, что с Машкиным адвокатом связался. Ты не волнуйся, мы их сделаем. Квартира наша будет.
– Мам, – перебил он. – Ты зачем ей звонила? И зачем юристу сказала оформлять дарственную, не спросив меня?
– А чего тебя спрашивать? – голос матери стал жёстче. – Ты там сопли разводишь, а они уже квартиру делят. Я за тебя решаю, потому что ты сам не умеешь.
– Я сам, мама. Сам. – Он нажал отбой.
Впервые в жизни.
После парка Дима долго бродил по городу. Зашёл в какой-то торговый центр, купил кофе, но так и не выпил – остыл, стоял на балкончике у фудкорта и смотрел вниз на людей, которые куда-то спешили, смеялись, разговаривали. Жили нормальной жизнью.
Телефон разрывался. Мать звонила пять раз, потом сбрасывала и снова набирала. Юрист Виктор Сергеевич прислал сообщение: «Дмитрий, жду документы. Нужно ваше личное присутствие для оформления дарственной». Даже Игорь написал – просто смайлик с кулаком и надпись: «Готовь деньги, шкаф-террорист».
Дима выключил звук и убрал телефон в карман.
Домой вернулся уже затемно. В подъезде горела только одна лампочка из трёх, на втором этаже кто-то громко ругался, пахло жареной рыбой и кошками. Он поднялся на свой этаж, достал ключи, и тут увидел её.
На лестнице, прямо на ступеньках, сидела пожилая женщина в пуховом платке и старой дублёнке. Она тяжело дышала, прижимая к груди авоську с картошкой и хлебом.
– Тёть Зин? – удивился Дима.
Зинаида Петровна, их соседка с первого этажа, подруга его матери, подняла голову. Лицо у неё было красное, заплаканное.
– Ой, Димочка, – запричитала она. – Хорошо, что ты идёшь. Совсем сердце прихватило, подняться не могу. Ты бы помог, а? Третий этаж, а я уж не молоденькая.
Дима помог ей подняться, донёс сумку до двери. Зинаида Петровна долго благодарила, потом вдруг схватила его за руку:
– Зайди на минуточку, чайку попьём. Я пирожков напекла с капустой. Твоя мама всегда хвалила.
Дима хотел отказаться, но что-то в её голосе заставило его передумать. Он зашёл.
Квартира у тёти Зины была старая, с тяжёлой мебелью из девяностых, коврами на стенах и запахом валерьянки. Она суетилась на кухне, ставила чайник, доставала пирожки.
– Ты садись, садись, – говорила она. – Вон какой бледный, не ешь совсем небось. Одни мужики, сами себя не кормят.
Дима сел за стол, покрытый клеёнкой в цветочек. Зинаида Петровна поставила перед ним тарелку с пирожками, налила чай в большую кружку с золотым ободком.
– Слышала я про ваши дела, – осторожно начала она, присаживаясь напротив. – Твоя мама рассказывала. Ох и натерпелась ты, Димочка.
– Рассказывала? – переспросил он. – И что именно?
– Всё, – вздохнула соседка. – Что Машка твоя ушла, что на развод подала, что квартиру делят. И что она, Тамара, хочет тебе помочь, квартиру на себя оформить, чтоб не оттяпали.
Дима молчал, крутил в руках кружку.
– Тёть Зин, а вы Машу знаете? – спросил он вдруг. – Ну, кроме как соседка?
Зинаида Петровна замялась, помешала ложечкой в своей чашке.
– Знаю, – сказала она тихо. – А что?
– Просто интересно, – Дима посмотрел на неё. – Мать говорит, что Маша охотница за квартирой. А я пять лет с ней жил и не замечал. Может, я слепой?
Старушка долго молчала, потом встала, прошла к плите, будто проверяла, не убежало ли что. Повернулась, оперлась спиной о столешницу.
– Я тебе, Дима, одну вещь скажу. Только ты не говори никому, что от меня слышал. Ладно?
Он кивнул.
– Мать твоя, Тамара, она мне подруга. Давно, ещё с молодости. Но я тебе скажу – не во всём она права. И Машку твою я знаю. Хорошая девочка, тихая. Я её в лифте часто встречала, всегда поздоровается, спросит, как дела. И видела я, как они с тобой гуляли, как ты на неё смотрел. Она тебя любила, это видно было.
– Было, – горько усмехнулся Дима.
– А про квартиры эти, про дележку… – Зинаида Петровна понизила голос. – Ты знаешь, откуда у Галины, Машкиной матери, такая хватка?
– Какая хватка?
– А ты не знаешь? – удивилась она. – Она же мужа своего, отца Машкиного, так же из квартиры выжила. Лет пятнадцать назад. Жили они, квартира у них была трёхкомнатная, хорошая. А он, мужик, выпивать начал. Не то чтобы сильно, но бывало. Так она его через суды, через скандалы – и выставила. Развелась, квартиру себе отсудила, его выписала. Он и спился совсем, через пару лет умер. А Игорь, брат Машкин, он тогда ещё подростком был, на сторону матери встал. Против отца пошёл. Так и привык, что мать всегда права.
Дима слушал, и внутри всё холодело.
– Вы хотите сказать, что она и с нами так же?
– Я ничего не хочу сказать, – Зинаида Петровна поджала губы. – Я просто рассказываю, как было. А ты уж сам думай. Машка твоя тогда ещё маленькая была, лет двенадцать, наверное. Она отца любила, я помню, он её в школу водил за руку. А после развода ей мать запретила с ним видеться. Так и выросла без отца. Может, поэтому она такая тихая и терпит всё. Привыкла, что мать решает.
Дима сил, не чувствуя вкуса чая. В голове крутились обрывки разговоров, взгляды, случайные фразы. Маша никогда не рассказывала об отце. Только однажды обмолвилась, что его нет. И Игорь, когда речь заходила о родителях, всегда говорил только о матери.
– А моя мать? – спросил он тихо. – Она знает эту историю?
– Знает, – кивнула Зинаида Петровна. – Я ей рассказывала, когда вы только поженились. Она тогда сказала: «Яблоко от яблони недалеко падает, смотри, чтоб Машка такой же не выросла». Я ей говорю: «Так Машка ж не мать, она тихая, хорошая». А она: «Поглядим».
Дима вспомнил, как мать с самого начала их брака с подозрением относилась к Маше. Как искала подвох, как замечала только плохое. Он думал, это просто свекровья ревность. А оказалось…
– Тёть Зин, – он поднялся. – Спасибо вам за пирожки и за разговор. Мне пора.
– Куда ж ты на ночь глядя? – всполошилась она. – Останься, чай допей.
– Не могу. Надо подумать.
Он вышел от неё, но домой не пошёл. Стоял в подъезде, прислонившись лбом к холодной стене. Потом достал телефон, набрал Машу.
Она не ответила. Он написал: «Мне надо тебе сказать важное. Про твоего отца. Про твою мать. Пожалуйста, ответь».
Через пять минут пришло сообщение: «Не звони больше. Завтра встреча у адвоката. Там и поговорим, если захочешь. Но я не знаю, о чём нам говорить».
Он набрал снова – сброс. Ещё раз – сброс. Потом номер стал недоступен.
Дима поднялся в квартиру, бросил ключи на тумбочку и сел на пол в коридоре, прислонившись спиной к двери. Из этого положения он видел тот самый стеллаж. С дурацкой, криво прибитой полкой. И отвёртку на полке, ту самую.
Он просидел так часа два. А когда встал, ноги затекли, в спине хрустнуло. Прошёл на кухню, налил воды. Посмотрел на телефон. Там было новое сообщение – от матери.
«Сынок, я завтра к вам приеду. Хочу лично посмотреть в глаза этой Галине. Пусть только попробует моего ребёнка обидеть. Мы им покажем, кто тут прав. Спи спокойно, мама всё решит».
Он выключил телефон.
Наутро Дима проснулся рано. Голова гудела, будто с похмелья, хотя он не пил. Умылся, побрился, надел чистую рубашку – единственную, которая осталась не помятой. Посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала смотрел мужчина с тёмными кругами под глазами и каким-то новым, жёстким взглядом.
Встреча была назначена на одиннадцать в офисе у Виктора Сергеевича. Дима приехал за полчаса, сидел в машине, смотрел на вход. Ровно в одиннадцать подъехала старая тёщина машина. Из неё вышли Игорь, Галина Ивановна и Маша.
Маша была в том же пальто, что и вчера, только без шапки. Волосы развевались на ветру. Она выглядела осунувшейся, но держалась прямо. Галина Ивановна, наоборот, цвела и пахла – в новой кофте с пайетками, с яркой помадой. Игорь, как всегда, жевал жвачку и набычился.
Дима вышел из машины. Галина Ивановна увидела его и сразу нацепила презрительную улыбку:
– О, явился. Ну что, шкаф-террорист, готов квартиру делить? Или будешь до последнего держаться?
– Здравствуйте, Галина Ивановна, – ровно сказал Дима. – Маш, привет.
Маша кивнула, не глядя на него.
Они вошли в офис. Виктор Сергеевич – мужчина лет пятидесяти, лысоватый, в очках – встретил их в приёмной. Провёл в переговорную, где уже сидел другой мужчина, помоложе, в дорогом костюме – видимо, адвокат со стороны Маши.
– Прошу садиться, – Виктор Сергеевич указал на стулья. – Начнём.
Дима сел напротив Маши. Через стол. Он смотрел на неё, а она – в стол. Игорь и Галина Ивановна устроились по бокам, как охрана.
– Итак, – начал адвокат Маши, представившийся Андреем Викторовичем. – Ситуация стандартная. Развод по обоюдному согласию, детей нет, имущество нажито в браке. Квартира, купленная в ипотеку, которая полностью выплачена. Машина, купленная Дмитрием до брака, но есть нюансы. Давайте обсудим мировую, чтобы не затягивать.
– Какая мировая? – вмешалась Галина Ивановна. – Пусть квартиру пополам, и разбежались. И компенсацию за побои.
– Галя, – осадил её адвокат. – Давайте я буду вести разговор.
Дима смотрел на Машу. Она подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Всего на секунду. И в этой секунде он увидел то, чего не видел раньше – боль. Не злость, не желание отобрать, а просто боль.
– Я не согласен на мировую, – сказал он вдруг громко.
Все повернулись к нему.
– В смысле? – Виктор Сергеевич нахмурился. – Дмитрий, мы обсуждали…
– Я знаю, что мы обсуждали, – перебил Дима. – Но я хочу сказать. Сначала ей.
Он встал, обошёл стол и подошёл к Маше. Галина Ивановна дёрнулась, будто хотела загородить дочь, но Игорь придержал её.
– Маш, – сказал Дима, глядя ей в глаза. – Я вчера узнал про твоего отца. Про то, как твоя мать его выставила. Про то, что ты его любила, а тебе запретили с ним видеться. Я не знал. Ты никогда не рассказывала.
Маша побелела. Галина Ивановна вскочила:
– Какое право ты имеешь?! Это наше семейное! Не смей!
– Сядьте, – тихо, но твёрдо сказал Дима. Он даже не повернулся к ней. Смотрел только на Машу.
– Я дурак, Маш. Я пять лет не видел того, что у тебя под носом. Я позволял своей матери командовать, потому что боялся ей перечить. Я не защищал тебя. А ты терпела, потому что привыкла терпеть. Потому что тебя с детства научили, что если перечить матери – будет хуже.
У Маши задрожали губы. Она сжала руки в кулаки, вцепилась в край стола.
– Я не знаю, можно ли это исправить, – продолжал Дима. – Но я хочу попробовать. Не ради квартиры. Ради нас. Если ты захочешь.
– Хватит! – Галина Ивановна рванулась к нему, но Игорь её удержал. – Ты что, сказки рассказываешь? Маша, не слушай его! Он тебя пожалел, да? А где он был, когда ты плакала?
– Где я был? – Дима наконец повернулся к ней. – А где вы были, Галина Ивановна, когда её отец умирал один? Где вы были, когда она его потеряла? Вы её научили, что любовь – это сделка. Что квартира важнее человека. Что если муж неудобный, его можно вышвырнуть и всё забрать.
– Пошёл вон! – закричала тёща. – Игорь, выведи его!
Игорь встал, но как-то неуверенно. Посмотрел на мать, потом на Машу, потом снова на мать.
– Мам, – сказал он вдруг. – А может, не надо?
Все замерли.
– Чего? – Галина Ивановна уставилась на сына.
– Может, не надо орать? – Игорь выглядел растерянным. – Он же про отца сказал. А я… я тоже иногда думаю. Может, мы тогда не правы были? Ну, с отцом?
– Заткнись! – тёща побагровела. – Ты что несёшь? Он тебя настроил!
– Никто меня не настраивал, – Игорь сел обратно, закрыл лицо руками. – Просто… я устал, мам. Всю жизнь за тебя воюю. А зачем?
В комнате повисла тишина. Адвокаты переглядывались, не понимая, что происходит. Маша смотрела на брата, и в глазах её стояли слёзы.
Дима протянул ей руку:
– Пошли отсюда. Пожалуйста. Просто поговорим. Без них.
Маша медленно поднялась. Галина Ивановна попыталась схватить её за руку, но она выдернула.
– Мам, хватит, – сказала Маша тихо. – Я сама.
И они вышли. Вдвоём. Оставив за спиной адвокатов, тёщу, Игоря и все бумаги с исками, которые уже ничего не значили.
Они вышли из офиса и долго стояли на крыльце, не говоря ни слова. Осенний ветер гонял по асфальту сухие листья, где-то сигналили машины, из соседнего ларька пахло сгоревшими пирожками. Дима смотрел на Машу. Она смотрела куда-то в сторону, на серое небо.
– Куда пойдём? – спросил он тихо.
– Не знаю, – ответила она. – Просто иди. Куда глаза глядят.
Они пошли пешком. Сначала по главной улице, потом свернули во дворы, потом вышли к набережной, хотя набережной в их районе не было – просто длинный пустырь за гаражами, где в детстве они с пацанами жгли костры.
Дима молчал, боясь спугнуть. Маша шла рядом, сунув руки в карманы пальто, и смотрела под ноги. Так прошли минут двадцать.
– Откуда ты узнал про отца? – спросила она вдруг.
– Тётя Зина рассказала. Соседка с первого этажа, подруга моей матери. Я ей помог сумку донести, она меня чаем напоила и рассказала.
Маша остановилась:
– Зинаида Петровна? Та, которая всегда пирожки печёт?
– Она самая.
– Она всё знала, – Маша покачала головой. – Я думала, никто не знает. Мама заставила всех молчать. Говорила, что отец был пьяницей и сам во всём виноват.
– А он?
– Он пил, – она отвернулась. – Но не сразу. Когда мама его выгнала, он и запил. А до этого просто выпивал по праздникам, как все. Они разводились полгода, она ему такие условия ставила, что он с ума сходил. Квартиру, машину, всё себе. А ему – ничего. И меня не отдавала. Я в суде должна была говорить, что хочу с ней остаться. Мне двенадцать было. Я не понимала, что говорю. Просто мама сказала – скажешь так, иначе хуже будет.
Голос у неё дрогнул. Дима взял её за руку. Она не отдёрнула.
– Ты поэтому терпела? – спросил он. – Поэтому молчала, когда моя мать командовала?
– Наверное, – она выдохнула. – Я привыкла, что если с матерью спорить, будет только хуже. Что моего мнения никто не спрашивает. Что я должна быть удобной. А потом и с тобой также стало. Я думала, если буду терпеть, всё наладится. А оно не наладилось.
Они подошли к старому поваленному дереву за гаражами. Дима убрал с него сухие ветки, они сели.
– Я про свою мать тоже многое понял, – сказал он. – Она всю жизнь мной командовала. И отцом тоже. Он молчал, терпел. А я боялся, что если скажу слово против, она перестанет меня любить. Идиот.
– Не идиот, – Маша посмотрела на него. – Просто мы оба выросли в таких семьях, где любили не нас, а послушных нас. А когда мы перестали быть послушными, началось…
Она не договорила.
– Что теперь делать будем? – спросил Дима.
– Не знаю. Я правда не знаю. Я думала, что развод – это выход. Что я освобожусь от всех и заживу одна. А теперь… теперь я не знаю, хочу ли одна.
Он повернулся к ней:
– А со мной?
– С тобой? – она горько усмехнулась. – Ты сам подумай. Нам две матери жизнь будут строить. Твоя будет меня ненавидеть ещё больше, потому что я тебя увела. Моя будет тебя ненавидеть, потому что ты меня увёл. Игорь, конечно, вроде одумался, но надолго ли? Он всю жизнь под матерью ходил.
– А если мы не будем им давать? – спросил Дима. – Если скажем: всё, хватит. Мы взрослые люди.
– Легко сказать, – Маша подняла с земли сухой лист, покрутила в пальцах. – Твоя мать уже квартиру на себя оформляет. Моя мать иск о побоях готовит. Это не остановить просто словами.
– Остановить, – Дима встал, прошёлся взад-вперёд. – Я позвоню Виктору Сергеевичу и скажу, что никакой дарственной не будет. Что я запрещаю ему что-либо оформлять без моего личного письменного согласия.
– А твоя мать?
– А моя мать пусть делает что хочет. Это её жизнь. Но мою жизнь она решать больше не будет.
Маша смотрела на него, и в глазах её появилось что-то новое. Не усталость, не боль, а робкая надежда.
– А моя мать? – спросила она. – И Игорь?
– А с ними ты сама будешь говорить. Если захочешь. Я рядом буду, но говорить должна ты. Это твоя семья.
Она долго молчала. Потом встала, подошла к нему.
– Ты правда готов? Не сорвёшься? Не побежишь к маме при первой же ссоре?
– Не знаю, – честно ответил Дима. – Может, и сорвусь. Может, и побегу. Привычка – она сильная. Но я буду стараться. Каждый день. Если ты готова ждать, пока я научусь быть мужиком.
Маша смотрела на него, и ветер трепал её волосы. Потом она шагнула ближе и положила голову ему на плечо. Просто так. Как раньше.
– Я устала одна, – прошептала она. – Так устала.
Он обнял её, прижал к себе. Пахло её шампунем, осенью и чем-то родным, забытым за эту неделю ада.
– Пошли домой, – сказал он.
– К кому домой?
– Ко мне. К нам. Куда хочешь.
Она кивнула в его плечо.
Они вернулись в квартиру к вечеру. Дима открыл дверь, и они вошли вместе. В прихожей всё было так же, как в ту ночь, когда она ушла. Только стеллаж стоял на месте, и отвёртка всё ещё лежала на полке.
Маша сняла пальто, прошла на кухню. Включила свет и замерла. На столе стояла её кружка – та, из которой она всегда пила чай. Дима её не убрал.
– Я ждал, – сказал он из коридора. – Всю неделю думал, что ты вернёшься, и она будет на месте.
Маша взяла кружку в руки, провела пальцем по ободку. Поставила обратно, повернулась к нему:
– Чай будешь?
– Ага.
Она поставила чайник, достала заварку. Дима сел за стол и смотрел, как она двигается по кухне. Знакомые движения, родные. Как будто ничего не было. Но было.
Чайник закипел. Она заварила чай, поставила перед ним кружку, села напротив.
– Что теперь с разводом? – спросила она.
– Заберём заявление. Скажем, что помирились. В ЗАГСе такие заявления забирают, если до развода ещё не довели.
– А у нас месяц. Не довели.
– Не довели, – согласился он.
Они пили чай молча. Потом зазвонил телефон Димы. На экране высветилось «Мама». Он посмотрел на экран, потом на Машу.
– Ответишь? – спросила она.
– Да.
Он взял трубку.
– Сынок! – голос матери был взволнованным. – Ты где? Я звонила, звонила! Виктор Сергеевич сказал, что ты ушёл с этой… с Машкой. Вы что, с ума сошли? Ты квартиру решил ей подарить?
– Мам, – перебил Дима. – Я забираю заявление на развод. Мы помирились.
Тишина. Потом мать заговорила, и голос её стал ледяным:
– То есть как это – помирились? Ты с ней после всего, что она нам сделала? Ты головой ударился?
– Мам, она нам ничего не делала. Это мы ей делали. Я, ты, её мать. Все. Она просто устала.
– Ах она устала? – мать повысила голос. – А я, значит, не устала? Я ради тебя всю жизнь, а ты… Ты предатель!
– Мам, я не предатель. Я твой сын. И я тебя люблю. Но жить я буду с женой. И если ты хочешь видеть меня, ты будешь с ней нормально общаться. И командовать в нашем доме не будешь.
– Я командую? – мать задыхалась от возмущения. – Это она тебе сказала? Она нас ссорит!
– Мам, мы с тобой сами ссоримся. Или ты, или я. Я выбираю – я.
Он нажал отбой и выключил телефон. Положил на стол. Руки дрожали.
Маша смотрела на него:
– Тяжело?
– Очень.
– Мне тоже будет тяжело с моей матерью. Она не отстанет.
– Знаю.
Они посидели ещё немного. Потом Маша встала, подошла к нему и села на колени, обняла за шею.
– Спасибо, – сказала она тихо.
– За что?
– За то, что сказал. При мне. Я думала, ты не сможешь.
– Я и сам думал, что не смогу, – он обнял её в ответ. – А смог.
Утром их разбудил звонок в дверь. Настойчивый, долгий. Дима вскочил, накинул халат, пошёл открывать. На пороге стояли две женщины – его мать и Галина Ивановна. Они стояли рядом, но смотрели в разные стороны.
– Пустишь? – спросила Тамара Петровна ледяным тоном.
– А мы поговорить пришли, – добавила Галина Ивановна, поджав губы. – Вместе. Чтобы раз и навсегда.
Из спальни вышла Маша, запахивая халат. Увидела их и замерла.
– Проходите, – сказал Дима, отступая.
Они прошли на кухню. Сели за тот самый стол, где вчера они пили чай. Дима и Маша сели напротив, плечом к плечу.
– Мы тут поговорили, – начала Тамара Петровна, косясь на Галину Ивановну. – Не вдруг, конечно, но… В общем, мы поняли, что перегнули.
– Я не перегнула, – вставила Галина Ивановна. – Я за дочь была. Но… – она запнулась. – Но Игорь мне вчера такое сказал… Про отца напомнил. Я думала, он забыл. А он не забыл. И Маша, видно, тоже.
Она посмотрела на дочь. В глазах у неё стояли слёзы.
– Я не права была, дочка, – сказала она вдруг. – Про отца твоего. Я думала, так лучше. А вышло – хуже. Прости, если сможешь.
Маша молчала, сжимая руку Димы под столом.
– Я тоже, – нехотя выдавила Тамара Петровна. – Командовала много. Думала, что лучше знаю, как сыну жить. А он взрослый. Сам разберётся.
Дима смотрел на мать и не верил своим глазам. Она извинялась? Она?
– Мы не говорим, что всё хорошо, – продолжала Тамара Петровна. – Мы обе с характером. И вы не ангелы. Но если вы решили быть вместе, мы… мы мешать не будем.
– Постараемся, – поправила Галина Ивановна. – Сразу не получится. Но будем стараться.
Они посидели ещё немного, выпили по чашке чая, который Маша молча разлила. Потом ушли. Вместе. На лестнице было слышно, как они о чём-то заспорили, но быстро замолчали.
Дима закрыл дверь и прислонился к ней лбом.
– Это было? – спросил он.
– Было, – ответила Маша. – Я тоже не верю.
Она подошла к нему, обняла со спины.
– Что дальше?
– Дальше? – он повернулся, обнял её. – Дальше жить будем. Обычно. С работы меня не уволили, слава богу. Ты на свою выйдешь?
– Выхожу на следующей неделе. Отпуск за свой счёт взяла.
– Ну вот. А вечером будем чай пить. И ссориться. И мириться. Как все нормальные люди.
Она улыбнулась – впервые за долгое время.
– Пошли завтракать, – сказала она. – Я яичницу сделаю.
– Ага.
Она пошла на кухню, а он остался в коридоре. Посмотрел на стеллаж. Подошёл, вытащил ту самую отвёртку из полки. Покрутил в руках. Потом зашёл на кухню, открыл ящик и положил её на место, к другим инструментам.
– Ты чего? – спросила Маша, разбивая яйца на сковородку.
– Ничего, – он подошёл, обнял её сзади, поцеловал в макушку. – Просто убрал, где лежало. Чтобы не мешалась.
Она улыбнулась и продолжила готовить. А за окном начинался обычный осенний день. Серый, ветреный, но уже не такой холодный, как раньше.
