Геннадий вернулся домой в половине восьмого, хотя смена заканчивалась в шесть. Витька задержал: разливал по третьей, рассказывал про соседа, который живёт как хочет: жена работает, он в гараже.
— Ты тоже мог бы, — сказал Витька, хрустя солёным огурцом.
Геннадий тогда промолчал. Но пока ехал в троллейбусе, что-то в нём продолжало работать: медленно, как застрявшая шестерня. Прокрутил за дорогу не раз всю информацию.
Двадцать два года у станка
Каждый месяц конверт Ларисе. Или карта, потом, когда перешли на карты. Даже не смотрел, сколько там осталось. Приходил, ел, смотрел телевизор, ложился спать. Утром снова на завод. И так двадцать два года. Отдал деньги и все. Как Лариса выкручивается? Куда идут деньги? Его это никогда не волновало. Зарплату принес и свою миссию выполнил.
А живут они как? Нормально. Холодильник полный, коммуналка оплачена, сын вырос и уехал в другой город. Лариса в своей бухгалтерии, он в своём цеху. Всё правильно, всё как надо.
Но Витька сказал: ты мог бы.
Геннадий бросил куртку на крючок и прошёл на кухню. Лариса стояла у плиты, помешивала рагу деревянной ложкой. Спина прямая, волосы собраны. Он смотрел на эту спину и думал, что почти не помнит, как она выглядит спереди. Все время или над компьютером склонившись, или готовит на ужин. Вечно занятая. Вечно ей не до разговоров.
— Я тут подумал, — он сел, не снимая обувь.
Теперь всю зарплату буду оставлять себе.
Хватит. Сына вырастили. Направление в жизни дали. В институт поступил. Теперь пора и для себя пожить. Я работаю, я и решаю куда буду тратить свои деньги.
Ложка на секунду замерла. Потом снова пошла по кругу.
— Хорошо.
Геннадий ждал крика. Или хотя бы упрека, после которого можно хлопнуть дверью и уйти к Витьке в гараж. Но Лариса молча достала тарелку, положила ему порцию и присела рядом.
— Хорошо? И всё?
— А что ты хочешь услышать?
Он просто повел плечами. Ковырнул рагу вилкой. Лариса ела, смотрела в окно, и лицо у неё было до того спокойное, что это раздражало больше любого скандала.
Первую неделю Геннадий ходил именинником. Зарплатная карта грела карман, как награда за двадцать лет у станка. Купил себе кроссовки. Настоящие, фирменные, не с рынка.
Потом зашёл в магазин электроники и долго стоял перед витриной с электробритвами. Свою он использовал уже восемь лет. Но в результате не купил: показалось лишним. Взял только батарейки и жвачку.
Но холодильник почему-то не опустел.
В субботу он открыл дверцу за молоком и увидел полные полки. Свежая курица, огурцы, сметана, которую он любил, жирная, деревенская. Кто платил? Он точно не давал ни копейки.
На кухонном столе появился ноутбук. Тонкий, серебристый, явно не дешёвый. Раньше его не было.
— Откуда? — спросил вечером, кивнув на экран.
— Для работы.
Лариса закрыла крышку и убрала ноутбук на подоконник. Движение вышло привычным, отработанным, словно она делала так каждый день.
— Какой работы? Ты и так в бухгалтерии сидишь с девяти до шести.
— С девяти до шести, да. А с пяти до восьми утра у меня другая.
Он хмыкнул и ушёл смотреть телевизор. Подрабатывает, видимо. Мало ли.
Недели через две он проснулся в шесть утра от того, что хотел пить. Прошёл на кухню в носках, щурясь от темноты в коридоре. На кухне горел экран ноутбука. Лариса сидела к нему вполоборота, что-то листала в таблицах, рядом стояла кружка с чаем. Уже почти холодным, судя по тому, как она не притрагивалась к ней.
Она не услышала его. Или сделала вид.
Геннадий налил воды из-под крана. Постоял. Посмотрел на её профиль: сосредоточенный, чуть нахмуренный. Такое лицо он видел у неё раньше, когда она проверяла тетради сына за уроками. Деловое лицо. Не то, которое она поворачивала к нему.
Постоял и ушёл обратно в спальню, не сказав ни слова.
Утром она встала и собрала бутерброды, налила ему кофе, уточнила, нужна ли глажка к пятнице. Геннадий смотрел на неё и думал, что ничего не понимает. Но спрашивать не стал. Не его дело, наверное. А может и ничего в худшую сторону для него и не изменится. Чем ни жизнь: и деньги карман греют, еще и постирают,и накормят. Прав был Витек.
Через три недели позвонила мать.
— Гена, я тут в поликлинику ходила. Врач говорит, колено совсем никуда. Операция нужна, а очередь по квоте на полтора года.
— Мама найдём что-нибудь, — он сказал это машинально, потому что платная операция стоила как его зарплата за восемь месяцев.
Положил трубку. Сел на табуретку в коридоре и долго тер переносицу. За стеной шумела стиральная машинка, Лариса гладила бельё в спальне. Утюг шипел, пар поднимался к потолку.
Геннадий встал в дверном проеме.
— Мать звонила. Ей операция нужна.
Лариса кивнула, будто ждала этих слов. Поставила утюг, достала телефон, полистала что-то и молча протянула ему экраном вперёд.
Банковская выписка. Его глаза скользнули вниз, к итоговой цифре. Он прочитал. Перечитал. Поднял взгляд.
— Это что?
— Это твои зарплаты, Гена. За четырнадцать месяцев. Я их не тратила. Ни разу.
Он сел на кровать. Пружины скрипнули.
— Как не тратила? А жили мы на что?
— На мои. Год назад я начала вести бухгалтерию для трех фирм удаленно. Встаю в пять утра, работаю, пока все спят. Ты ведь не замечал.
Он действительно не замечал. Ни ранних подъемов, ни тусклого света ноутбука в тёмной кухне, ни того, что жена стала ложиться на час раньше и вставала, пока он спал.
— Я копила на операцию для твоей мамы. Она мне ещё в марте сказала про колено. Просила тебя не расстраивать. Открыла счет и переводила на него твою зарплату, а жили за мои.
Геннадий смотрел на экран телефона. Цифра горела ровным белым светом. Столько, сколько нужно. Копейка в копейку.
— А когда я сказал про зарплату…
— Подумала: пусть. Всё равно она на счёте лежит нетронутая. Какая разница, что ты говоришь, если я и так знаю, куда идут деньги.
Утюг остыл. Лариса забрала телефон и вернулась к белью. Сложила рубашку, потом вторую. Ровно, привычно, как складывала тысячу раз до этого.
Геннадий ещё долго сидел на кровати. В руках новые кроссовки. Фирменные. Не с рынка.
Не знал куда смотреть от стыда.
Уставился в пол, потом в окно, потом снова в пол. В голове почему-то всплыло то, что не всплывало лет двадцать.
Вспомнился день получки у отца. Геннадию было тогда лет двенадцать, он делал уроки на кухне. Отец бросил на стол три бумажки и сказал матери: вот, хозяйствуй. Мать взяла деньги молча, убрала в ящик комода, поставила ужин. Всё как обычно.
Геннадий тогда думал, что это и есть правильно. Мужик приносит — женщина распределяет. Так было у всех соседей, у дяди Коли, у Петровичей с третьего этажа. Никто не обсуждал, никто не спрашивал. Просто так устроено.
Отца не стало в шестьдесят четыре, сердце подвело. Геннадий приехал провести отца в последний путь, помог с организацией. Отвез мать обратно, поправил ей форточку и уехал. Мать тогда сказала ему в прихожей, уже в пальто:
— Отец тебя любил, просто не умел говорить. Не держи зла на него.
Геннадий кивнул. Сел в машину и три часа ехал молча.
Он и сам не умел говорить. Не научился. Никто не учил.
Вот сидит он сейчас на кровати, и в кармане лежит карта с деньгами, которые он три недели считал своими. А они и так были его. Просто лежали в другом месте. И Лариса всё это время вставала в пять утра не потому, что он её заставил. И не потому, что обязана. А потому что решила сама, тихо, без объяснений.
Вспомнил, как лет пять назад она попросила его починить полку в прихожей. Он сказал: сделаю в выходные. Полка провисела криво ещё года три, пока сын приехал на праздники и прибил за двадцать минут. Лариса тогда ничего не сказала. Просто поблагодарила сына и позвала всех к столу.
Геннадий не понял тогда, почему ему стало неловко. Теперь, кажется, понял.
Это было не про полку.
Потом снял кроссовки. Аккуратно убрал в коробку. И пошёл на кухню мыть посуду, которую не мыл с женитьбы. Все было на плечах жены.
Операцию матери назначили на начало ноября. Геннадий поехал один. Лариса осталась дома, сказала, что не нужно обоим сразу. Там и без них тесно. Да и по очереди если ездить, то мать ни дня не будет без поддержки. Дала с собой термос с чаем и бутерброды в пакете, как мать в детстве в школу.
Сидел в коридоре хирургического отделения четыре часа пока шла операция. Читал объявления на стенде. Считал плитки на полу. Думал о разном.
Думал о том, что Витька живёт как хочет, а жена его, Надька, уже два года как уехала к сестре в Самару. Витька говорит сама виновата. Геннадий раньше соглашался. Теперь не знал.
К матери в палату пустили только к вечеру. Лежит бледная, с трубкой в руке, но живая. Сказала: ну и напугал ты меня своим видом, чего такой серый.
— Всё нормально, мам.
— Ларисе скажи спасибо. Она мне звонила, пока ты в цеху. Она всё и придумала.
Геннадий кивнул. Убрал термос в пакет.
Домой приехал в половине девятого. Лариса спала: она теперь ложилась рано, чтобы в пять уже быть за столом. Прошёл на кухню, поставил чайник. На подоконнике стоял ноутбук, крышка закрыта. Рядом стопка чистых листов с какими-то столбцами цифр, придавленная кружкой.
Геннадий взял один лист. Посмотрел. Ничего не понял: бухгалтерия. Положил обратно.
Сел за стол, где обычно сидела она. Выпил чай. Смотрел в окно, где горели чужие окна и где кто-то выгуливал собаку под фонарём.
Двадцать два года он отдавал конверт и считал, что этого хватит
Что он своё сделал, своё отработал. А она в пять утра поднималась и делала то, о чём он не спрашивал. Потому что не думал, что надо спрашивать.
Он не знал, как это называется. Может, и не нужно называть.
Утром встал в половине пятого. Поставил чайник. Когда Лариса вышла на кухню со своим ноутбуком, на столе её ждала горячая кружка и тарелка с бутербродами.
Она остановилась в дверях.
— Ты чего?
— Ничего, — сказал Геннадий. — Сиди, работай. И спасибо тебе за все. Прости меня, д.урака.
А потом достал карточку и положил на стол.
— Ты лучше знаешь как распорядиться деньгами. Не держи на меня зла.Ушёл в спальню. Лёг. Долго смотрел в потолок, слушая, как на кухне тихо стучит жена по клавише ноутбука и изредка позвякивает кружка о блюдце.
Засыпал уже почти около шести. И почему-то спал хорошо. С чувством выполненного долга.
