– Ну вот и отдохнёшь наконец. Полежишь, ничего не делая. Завидую даже.
Эдуард сказал это, не оборачиваясь. Он стоял у зеркала в прихожей и завязывал шарф. Я сидела на табуретке у стены, прислонившись затылком к холодным обоям, и держала в руке градусник. Тридцать девять и четыре.
Одиннадцать лет я тащила этот дом. Не двенадцать, не десять. Я считала. С того года, когда родилась Алиса, и Эдуард окончательно решил, что его дело – «обеспечивать». А моё – всё остальное.
– Эдик, мне плохо, – сказала я тихо. – По-настоящему плохо. Я не могу встать.
– Так и не вставай. – Он наконец повернулся. Посмотрел на меня сверху вниз, как смотрят на ребёнка, который капризничает. – Я же говорю, повезло тебе. Я бы тоже так хотел. Сижу дома, ничего не делаю, болею в своё удовольствие.
«В своё удовольствие». Я запомнила эти слова. Не специально – они сами впечатались куда-то под рёбра, между сердцем и тем местом, где у меня всю жизнь жила усталость.
– Кириллу в школу к восьми, – автоматически начала я. – Алисе…
– Августа, ну хватит. Я сам. Что я, маленький? Лежи.
Дверь хлопнула. Я слышала, как он спускается по лестнице – он всегда наступает на пятку, поэтому шаги тяжёлые, гулкие. Седьмой этаж, шестой, пятый. Тишина.
Я посмотрела на свои руки. Сухие, в трещинках у косточек. От воды, от моющего, от стирального порошка, от лука, от мороженого мяса. Одиннадцать лет рук, которые ничего не делают.
Я встала. Дошла до спальни. Закрыла дверь. И в первый раз за одиннадцать лет легла днём, не ставя будильник.
Без четверти шесть утра я не услышала ни звона, ни шагов. Будильник звонил в кухне – мой телефон, который я всегда оставляла на холодильнике, чтобы наверняка встать. Я слышала его сквозь сон, далеко, как чужой. И не пошевелилась.
Меня разбудил крик.
– Мам! Мам, ты где?! Я опаздываю!
Кирилл стоял в дверях спальни в одной футболке, волосы дыбом. Шестнадцать лет, метр восемьдесят, а смотрит как маленький.
– Сынок, – прошептала я. – Я заболела. Будите папу.
– Папа на работу уехал час назад.
Я закрыла глаза.
Второй день я почти не помню. Помню только, что Алиса забралась ко мне под одеяло и долго гладила меня по щеке холодной ладошкой. И от этой ладошки у меня впервые за сутки потекли слёзы.
Эдуард пришёл с работы в семь. Я слышала, как он открывает холодильник, как звякают тарелки, как Алиса что-то ему говорит обиженным голосом. Потом он вошёл в спальню.
– Слушай, а где у нас крупа гречневая?
– В нижнем шкафу справа. В банке с синей крышкой.
– А почему её там нет?
– Потому что ты её доел в воскресенье. Я не успела купить.
Пауза.
– А что есть?
– Эдик, в холодильнике лежат сосиски. И есть макароны. Свари макароны.
– Сколько варить?
Я молчала. Я смотрела в потолок, на трещинку, которую не замечала пять лет, и думала: одиннадцать лет я знаю, сколько варить макароны. Шесть минут после закипания. И сколько чайных ложек соли. И сколько надо отлить кипятка, чтобы потом промыть. И почему дуршлаг нельзя класть в раковину сразу – он плавится от горячих макарон. Я знаю двести таких вещей. Двести вещей, которые нигде не записаны и которые никто, кроме меня, в этом доме не знает.
– На пачке написано, – сказала я.
– Августа, ну что тебе, трудно сказать?
– Эдик, у меня тридцать девять и четыре.
Он вздохнул. Не зло, нет. Устало. Как будто это я ему мешаю.
– Ладно.
Через сорок минут запахло горелым. Через час я услышала, как он матерится на кухне. Через полтора Алиса пришла ко мне и сказала:
– Мам, папа сделал какие-то макароны, но они странные. Они склеились в один большой комок. Можно я хлеб с маслом?
– Можно, солнышко. В нижнем ящике хлебница.
– А масло?
– В дверце холодильника. Сверху.
Она ушла. Я слышала, как она открывает дверцу, как что-то падает, как она тихо вздыхает – моим вздохом, я узнала. Девять лет, а уже мой вздох.
На третий день Алиса с утра зашла ко мне в комнату в школьной форме, но без банта и в двух разных гольфах – один белый, другой розовый в полоску. Волосы непричёсанные, на щеке след от подушки.
– Мам, папа меня собрал. Он сказал, так нормально.
Я закрыла глаза и кивнула. Я не сказала ей, что у неё на голове. Я не сказала, что у неё на ногах. Одиннадцать лет каждое утро без четверти шесть я вставала, чтобы заплести этот бант, чтобы погладить эту форму, чтобы найти второй гольф под кроватью или в стиральной машине или за батареей. И каждое утро Эдуард спал до семи и ничего не знал ни про бант, ни про гольфы.
– Иди, солнышко. Скажи папе, чтобы тебя не обижали в школе.
Она кивнула серьёзно и пошла. А через десять минут позвонила мне с папиного телефона из подъезда:
– Мам, папа забыл мне дать денег на завтрак.
– Скажи папе, что в моей сумке в кухне в боковом кармашке – мелочь. Пусть возьмёт сто рублей.
Через минуту:
– Мам, в сумке нет мелочи. Папа её вчера забрал на сигареты.
Я молчала. И в этом молчании было всё. Все одиннадцать лет, все эти сто рублей, все эти банты, все эти гольфы.
– Алисочка, тогда сегодня без завтрака. Я тебе вечером что-нибудь куплю. Хорошо?
– Хорошо, мам.
В тот же день, после обеда, Эдуард решил постирать. Я ничего ему не говорила. Я просто лежала и слушала, как он гремит дверцей машинки в коридоре. Я слышала, как он насыпает порошок – судя по звуку, в три раза больше, чем нужно. Я слышала, как он запускает программу. И я молчала.
Молчала, потому что одиннадцать лет я объясняла. Каждый раз, когда он лез помочь, я объясняла: это нельзя на шестьдесят, это только ручная стирка, это с цветным не клади, это вообще химчистка. И каждый раз он говорил: «Ну вот, ты сама всё знаешь, ты и делай». И я делала.
Через два часа он вошёл в спальню. В руке он держал мой кашемировый свитер. Тот самый, песочного цвета, который мне дочь подарила на сорок третий. Свитер теперь был размера на десятилетнюю девочку. И почему-то немного фиолетовый по краю.
– Это что? – спросил он таким голосом, как будто это я виновата.
– Это мой свитер, Эдик. Был.
– Я не понимаю, что с ним стало.
– Ты постирал его на шестьдесят градусов вместе с джинсами Алисы. Они линяют первые три стирки.
– Откуда я должен это знать?!
– Ниоткуда, – сказала я. – Просто положи его на стул. Не выбрасывай. Я потом отдам соседке для собаки.
Он стоял в дверях, держа в руках мой свитер, и я в первый раз за одиннадцать лет посмотрела на него и не почувствовала вины. Ни капельки. Ни той виноватости, которая у меня возникала, когда он приходил уставший с работы, а у меня не был приготовлен борщ. Ни той, которая возникала, когда он не мог найти чистую рубашку. Ни-че-го.
Только лёгкий, какой-то пыльный покой.
– Эдик, – сказала я. – Закрой, пожалуйста, дверь. С той стороны.
Через час ко мне зашёл Кирилл. Сел на пол у кровати, как маленький.
– Мам.
– Что, сын?
– Я сегодня в школе на математике съел кусок хлеба. Просто так, из портфеля. У меня там лежал ещё с понедельника. Думал, пропал, но нет, сухой. Я его съел, потому что папа мне в столовку забыл деньги на карту положить. Уже четвёртый день забывает.
Я приподнялась.
– Сынок. Сколько тебе нужно положить?
– Мам, не вставай. Я не за этим. Я просто… я хочу сказать. Я не знал, что ты столько всего делаешь. Реально не знал. Я думал, ты просто… ну, по дому ходишь. А ты, оказывается… ты как будто десять человек.
Я не могла говорить. Я просто гладила его по голове. Шестнадцать лет, метр восемьдесят, а волосы тонкие, мальчишечьи, как в первом классе.
– Спи, мам, – сказал он. И вышел.
Четвёртый день начался со звонка. Свекровь, Римма Петровна, звонила по видеосвязи – она недавно научилась и теперь донимала всю родню.
Эдуард ответил на кухне. Я слышала через стенку каждое слово.
– Мам, тут такое дело… Августа болеет. Уже четвёртый день. И я… ну, я не справляюсь. Реально не справляюсь.
– Как это не справляешься? Ты что, маленький?
– Мам, я серьёзно. Дети голодные ходят. Алиса вчера в школу не пошла, я забыл её разбудить. Кирилл сегодня без обеда. Я носки чистые не могу найти. Я не понимаю, как она это всё…
– Я к вам приеду.
Через два часа в коридоре раздался её голос. Громкий, поставленный, голос женщины, которая «троих подняла и не жаловалась».
– Где она? Лежит? Ну конечно. Я вот в её годы троих подняла, мужа в командировки провожала, огород на себе тащила, и ничего, не умерла. Современные женщины, я не понимаю.
Я лежала и слушала. Голова уже не так горела – тридцать восемь и два. Это, оказывается, рай по сравнению с тридцатью девятью и четырьмя.
– Мам, тише, – пробормотал Эдуард.
– А что мне тише? Я правду говорю. Августа! – она зашла без стука. – Августа, ну что ты, в самом деле. Мужик не справляется. Дети как беспризорники. Поднимайся, давай я тебе чаю с малиной заварю, ты выпьешь и всё пройдёт.
Я приподнялась на локте. Посмотрела на свекровь. На её бодрое, румяное, уверенное в собственной правоте лицо. На её причёску, которую ей делает парикмахер дважды в месяц – потому что у Риммы Петровны есть на это время. И силы. Потому что Римме Петровне шестьдесят восемь, и у неё пенсия, и муж, который уже давно не пьёт и взял на себя огород.
– Римма Петровна, – сказала я ровно. – Спасибо, что приехали.
– Ну вот, давай, поднимайся.
– Я не буду подниматься. Я очень рада, что вы здесь. Очень. Знаете почему?
Она моргнула.
– Потому что Эдуарду нужна помощь. А я помочь не могу. Я болею. Так что давайте так. Вы остаётесь у нас. На неделю. Как раз поможете сыну. Он, как выяснилось, не очень хорошо знает, где лежит гречка и сколько варить макароны. И стирать он, как выяснилось, тоже не умеет. Я думаю, вы как мать справитесь лучше меня. Вы же троих подняли.
В спальне стало очень тихо. Эдуард в дверях открыл рот и не закрыл.
– Я… я не могу на неделю, – пробормотала свекровь. – У меня же отец один… и вообще…
– Понимаю, – сказала я. – Тогда вы, наверное, привезли продуктов? Или приготовили что-то с собой? Кастрюльку какую-нибудь?
– Я… нет, я просто так заехала.
– Просто так, – повторила я. – Просто так заехать – это очень мило. Очень. Но в этом доме сейчас, Римма Петровна, нужно не «просто так заехать». Нужно работать. Стирать. Готовить. Гладить. Будить детей в школу. Проверять уроки у Алисы. Возить Кирилла в среду на английский. Если вы готовы – оставайтесь. Если нет – извините, я закрою глаза. Мне правда нехорошо.
Я закрыла глаза. Не знаю, как они вышли из спальни. Я слышала, как свекровь что-то быстро говорила сыну в коридоре – уже без бодрости, обиженно, торопливо. Слышала, как хлопнула входная дверь.
Эдуард вернулся в спальню. Сел на край кровати. Долго молчал.
– Ты… ты выгнала мою мать.
– Я не выгнала. Я предложила ей помочь. Она отказалась.
– Августа, она же пожилая женщина.
– Эдик, – сказала я, не открывая глаз. – Мне сорок три. Я тоже не девочка. И я тоже устала. Очень. Просто за одиннадцать лет ни разу никто не догадался спросить.
Он встал. Я думала, он уйдёт. Но он постоял в дверях и сказал тихо:
– Что на ужин-то делать?
– Не знаю, Эдик. Правда не знаю.
На пятый день я встала. Не потому что выздоровела – просто температура спала до тридцати семи и пяти, и я смогла дойти до туалета без того, чтобы держаться за стену.
В коридоре пахло горелым. На кухне в раковине стояла башня из тарелок – я насчитала шестнадцать, потом сбилась. На полу под столом валялась пачка макарон, рассыпанная. У холодильника на полу лежала сухая лужица – что-то пролилось и засохло, образовав коричневую плёнку. На стуле висели три рубашки Эдуарда – мятые, как будто их жевала корова.
Я постояла в дверях кухни.
И знаете, что я сделала? Я ничего не сделала. Я развернулась и пошла обратно в спальню.
По дороге я зашла к Алисе. Она сидела на полу с куклой и что-то ей объясняла шёпотом. Я присела рядом.
– Алисочка. Мама на пару недель уедет.
Она подняла на меня глаза. Серьёзные, не детские.
– Куда?
– К тёте Лиде. Помнишь тётю Лиду? Она в Подольске живёт.
– Ты выздоровеешь там?
– Я там отдохну.
– А мы?
Вот этот вопрос. Вот этот единственный вопрос, на который я, идя по коридору, не знала ответа. И на который теперь должна была ответить. Я взяла её ладошку. Маленькую, прохладную.
– А вы будете с папой. Папа взрослый. Папа справится. Если что – звони мне. В любую минуту. Хорошо?
– А Кирилл?
– Кирилл уже большой.
– А кто будет варить?
– Папа научится.
Она долго смотрела на меня. Потом сказала:
– Мам, а ты вернёшься?
И вот тут у меня внутри что-то дёрнулось. Не сомнение – я уже всё решила. А просто что-то материнское, древнее, страшное.
– Вернусь, солнышко. Обязательно вернусь. Я просто очень устала.
Вечером, когда Эдуард пришёл с работы, я сидела одетая в спальне. На коленях – небольшая сумка. В сумке – две смены белья, зарядка, книжка, которую я начала читать три года назад и не дочитала.
– Ты куда? – спросил он испуганно.
– К Лиде. На две недели.
– Августа, ты что, с ума сошла? Ты же больная.
– Я уже не такая больная. Тридцать семь и пять. С этим ездят.
– А мы?
Тот же вопрос, что у Алисы. Только у Алисы он звучал как страх. А у Эдуарда – как обвинение.
– А вы, Эдик, поживёте сами. Две недели. На холодильнике я оставлю список. Большой список. Там всё. Где гречка, где порошок, какой режим у машинки, во сколько Алису будить, в какие дни Кирилла на английский, телефон педиатра, телефон Алисиной классной, пин-код от карты на продукты, пароль от родительского чата. Всё. Одиннадцать лет это всё было у меня в голове. Теперь будет на бумажке. Пользуйся.
– Августа. Августа, послушай. Я был неправ. Я понял. Я всё понял за эти дни. Не уезжай.
– Эдик, – сказала я, и мне стало даже как-то жалко его, такого растерянного, в мятой рубашке, с кругами под глазами. – Если бы ты понял за эти дни, то ты бы сам знал, во сколько у Алисы английский. А ты не знаешь. Ты понял, что это тяжело. А я хочу, чтобы ты понял, как это – одиннадцать лет.
– Ну сколько тебе надо?
– Две недели. Для начала.
– Для какого начала?
Я не ответила. Я взяла сумку и вышла в коридор. Поцеловала Алису в макушку. Постучалась к Кириллу – он лежал в наушниках. Я сказала: «Сын, мама уезжает на две недели, помогай папе». Он снял наушник, кивнул. И посмотрел на меня так, как никогда раньше не смотрел – будто впервые увидел во мне не маму, а человека.
В коридоре Эдуард стоял, прислонившись к стене.
– Ты эгоистка, – сказал он тихо.
Я обернулась.
– Возможно, Эдик. Возможно.
И закрыла за собой дверь.
Прошло три недели.
Я живу у Лиды в Подольске. У неё двухкомнатная, я сплю в зале на раскладушке. Утром мы пьём кофе, потом она уходит на работу, а я гуляю по парку, читаю книжку, которую так и не дочитала, иногда сплю днём. В первый раз за одиннадцать лет я сплю днём не от болезни, а просто потому, что захотела.
Эдуард звонит каждый день. По два-три раза. Голос у него теперь другой. Не виноватый, нет – Эдуард не умеет быть виноватым. Скорее растерянный. Он спрашивает, как стирать школьную форму Алисы, можно ли заморозить котлеты, какой капли капать в нос, если у Кирилла насморк. Я отвечаю. Спокойно. Без раздражения. Я больше не злюсь, и это, может быть, самое страшное, что с нами случилось.
Он похудел на четыре килограмма. Я знаю это, потому что Алиса по видео показала мне его живот – «мам, смотри, у папы пузо ушло, потому что он сам готовит и поэтому ест мало». Я смеялась.
Свекровь не звонит совсем. Эдуард говорит, что она обиделась. Очень обиделась. Сказала ему, что я «показала своё истинное лицо» и что она в этот дом больше не приедет. Я слушаю и киваю. Не радуюсь. И не расстраиваюсь.
Алиса звонит каждый вечер перед сном. Спрашивает: «Мам, ты завтра приедешь?» И я каждый вечер отвечаю: «Не завтра, солнышко. Скоро». Она не плачет. Она ждёт.
Кирилл написал мне один раз. Всего три слова: «Мам, ты молодец. Папа понял». Я плакала над этим сообщением минут двадцать.
А Эдуард понял? Не знаю. Он перестал говорить, что я «сижу дома и ничего не делаю». Это уже что-то. Он научился включать стиральную машину на нужном режиме. Это уже что-то. Он знает, во сколько Алисе в школу и где лежит её сменка. Это уже что-то.
Но он ни разу не сказал мне «прости». И я не знаю, скажет ли. И я не знаю, вернусь ли я через неделю в эту квартиру – или попрошу ещё одну неделю. Или две.
Я знаю только одно. Если я сейчас вернусь по первому его «не могу больше», то всё, что я сделала за эти три недели, окажется зря. И через год я снова буду лежать с температурой тридцать девять и четыре и слушать, как муж говорит мне: «Ну вот и отдохнёшь наконец».
Так что я пока поживу у Лиды.
Скажите мне, девочки, честно. Я перегнула? Бросить мужа с двумя детьми, когда дочке девять лет, и уехать к подруге на три недели – это эгоизм или это единственный способ, чтобы тебя наконец услышали? Свекровь говорит – «истинное лицо». А вы что скажете?
