— Ты что, совсем не понимаешь? Мне нужно пятьдесят тысяч! Слышишь? До завтрашнего утра! Они меня в лес вывезут, Нин! Ты этого хочешь? Чтобы твоего единственного брата нашли в канаве с проломленной головой? Ты этого добиваешься своим молчанием? Ты же у нас правильная, ты же у нас святоша, запасливая мышь! Мама всегда говорила, что Ниночка — золото, Ниночка не бросит. Ну так не бросай! Достань их! Заложи что-нибудь, укради, мне плевать! У тебя же есть те сережки… мамины. С сапфирами…
***
Нина стояла у окна, прижимая ладони к лицу так сильно, что пальцы побелели. Ее плечи мелко дрожали.
— Денис, у меня нет таких денег, — прошептала она, не оборачиваясь к нему. — Я же в прошлом месяце отдала все, что откладывала на ремонт. Даже аванс на работе выпросила, до сих пор на обедах экономлю, на пустой гречке сижу. Мне просто нечего тебе дать. Совсем. Понимаешь? Физически нет.
— Врешь! — Денис с размаху грохнул кулаком по старому деревянному столу. Чашки в сушилке жалобно звякнули, а старая ложка вылетела на пол. — Всегда у тебя заначка естьНина медленно, словно преодолевая сопротивление густой воды, повернулась. Ее тридцать два года читались сейчас в каждой складке у рта, в глубоких тенях под глазами и в какой-то болезненной, сероватой бледности кожи. Она посмотрела на брата — взъерошенного, с красными от бессонницы и ярости глазами. Он выглядел как человек, который уже летит в пропасть, и она, по привычке, стояла на самом краю, пытаясь ухватить его за подол куртки.
— Те сережки — это все, что осталось от нее, Денис, — тихо, почти безжизненно сказала она. — Последняя память. Ты же сам помнишь, как она их берегла. На каждый мой день рождения надевала, говорила: «Это тебе на свадьбу, дочка».
— Да плевать мне на свадьбу и на память! — Денис вскочил, опрокинув табуретку, та с грохотом повалилась на бок. — Память ей дорога! А я тебе не дорог? Живой брат важнее куска золота, Нина! Или ты ждешь, пока мне пальцы переломают прямо в подъезде? Давай их сюда! Живо! Я же знаю, где ты их прячешь. В шкатулке под нитками, да?
Он шагнул к ней, обдав запахом перегара и застарелого страха. Нина невольно отпрянула, ударившись лопатками о подоконник. В его глазах не было ни капли раскаяния — только животная жажда спасти свою шкуру за ее счет.
— Ладно, — выдохнула она, закрывая глаза. — Хорошо, Денис. Я пойду в ломбард. Только замолчи. Пожалуйста, сядь и просто замолчи. Я там суп согрела, поешь.
— Вот это другой разговор, — он мгновенно сбавил тон, хотя руки его продолжали мелко дрожать, когда он поднимал табуретку. — Давай, Нин. Шевелись. У меня времени — до полуночи. Если не принесу — все, пиши пропало. А суп… потом поем. Ты иди давай, пока не закрылись.
Нина вышла в темный коридор. Ноги казались чужими, налитыми свинцом. Она достала из шкафа старую шкатулку, обшитую выцветшим бархатом. Внутри, завернутые в кружевной платочек, лежали маленькие золотые сережки. Синие камни тускло блеснули в полумраке, словно укоряя ее.
Пальцы Нины нежно погладили холодный металл.
«Ниночка, присматривай за Дениской, — снова зазвучал в ее голове предсмертный, прерывистый шепот матери. — Он же слабый у нас, ведомый. Пропадет он без тебя, как пить дать пропадет».
Она накинула пальто со стертыми обшлагами и вышла в холодный подъезд. Ступеньки скрипели под ее весом, словно жаловались на судьбу. На улице было сыро, мартовский ветер пробирался под одежду, заставляя ежиться и плотнее запахивать воротник. Ломбард на углу светился агрессивным красным неоном, его свет дрожал в грязных лужах.
Внутри пахло пылью, старой кожей и дешевыми антисептиками. За бронированным стеклом сидел парень с тонкими усиками и скучающим взглядом. Он даже не поднял глаз, когда Нина выложила сверток на лоток.
— Оценивать будем? — коротко бросил он, вертя украшение под лупой.
— Да, — Нина сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. — Сколько дадите? Это золото, камни натуральные. Сапфиры.
— Вес небольшой, камни не сортовые, огранка старая, — парень зевнул, почесывая ухо. — Ну, тридцать пять тысяч. Больше не дам. Проба советская, сейчас такое только в лом.
— Мне нужно пятьдесят, — голос ее предательски дрогнул. — Пожалуйста, это очень важно. Жизнь человека решается. Посмотрите еще раз, может, камни все-таки дороже стоят? Это же старая работа.
— Девушка, я же сказал — тридцать пять, — он отодвинул лоток назад. — Берете или нет? У меня через десять минут перерыв на обед. Некогда мне тут торговаться.
Нина почувствовала, как к горлу подступает удушливый ком. Тридцать пять. Всего тридцать пять из пятидесяти. Она вышла на улицу, чувствуя себя абсолютно пустой, выпотрошенной. Достала телефон, долго смотрела на список контактов, пока не остановилась на одном имени. Рука дрогнула, но она нажала вызов.
— Зоя Степановна? Извините, что так поздно… — Нина старалась, чтобы голос не сорвался на рыдания. — У вас не будет в долг пятнадцати тысяч? Денису… Денису очень нужно. Снова беда, я потом все объясню, приду — расскажу.
— Ох, Ниночка, — послышался в трубке тяжелый вздох соседки. — Опять этот паразит из тебя жилы тянет? Да сколько же можно-то, милая? Ты же молодая девка, тебе о себе думать надо, платье хоть новое купила бы, а ты все с этим крестом возишься. Он же тебя в могилу сведет, посмотри на себя!
— Он мой брат, Зоя Степановна. Единственный. Кроме меня у него никого нет на всем белом свете. Мама просила… Вы же знаете, я обещала ей. Не могу я его бросить, когда ему нож к горлу приставили.
— Мама твоя не знала, что он в такого вурдалака превратится, — ворчала соседка, но в голосе слышалась привычная доброта. — Ладно, заходи, поищу в заначке. Только сердце у меня за тебя болит, девочка. Ты же себя заживо хоронишь в этой квартире. Заходи через пять минут, я открою.
Нина поднялась на четвертый этаж, взяла деньги у соседки, выслушав очередную порцию горьких наставлений о том, что «пора бы и честь знать», и вернулась к себе. Денис сидел на кухне, грызя ногти до крови. Увидев пачку купюр, он буквально выхватил ее из рук сестры, жадно пересчитывая.
— Пятьдесят? Ровно пятьдесят? — он облизнул губы. — Молодец, Нин. Знал, что не подведешь. Ты всегда выручаешь в самый последний момент. Прямо как спасатель Малибу, только без купальника.
— Денис, — она коснулась его плеча, пытаясь заглянуть в его бегающие глаза. — Пообещай мне. Пожалуйста. Пообещай, что это в последний раз. Давай начнем сначала. Я помогу тебе найти работу, нормальную, в охране или на складе. Мы выкупим сережки через месяц, я буду брать дополнительные смены, в выходные в клининге подработаю…
— Не лезь в мою жизнь, святоша! — он грубо сбросил ее руку, почти оттолкнув Нину к плите. — Сама-то посмотри на себя! Сидишь в этой дыре, чахнешь, даже губы разучилась красить. Моль бледная! Поучать она меня вздумала! Сама-то чего в жизни добилась, кроме своих котлет и мытья полов? Ты же просто боишься жить!
— Я для тебя все делаю, Денис… Чтобы ты человеком стал, чтобы ты жил.
— А я просил? — он уже стоял в дверях, рывком натягивая засаленный капюшон. — Ты это для себя делаешь, чтобы святой казаться перед Зойкой и бабками у подъезда. Чтобы все тебя жалели, какая ты героиня-мученица. Тьфу! Самой-то от этой роли не тошно? Героиня труда и заботы!
Дверь захлопнулась с такой силой, что в коридоре упала старая вешалка, и алюминиевые крючки со звоном рассыпались по полу. Нина медленно опустилась на корточки прямо там, в прихожей, и закрыла лицо руками. Слезы текли сквозь пальцы — горячие, едкие, они жгли кожу. Она не знала, сколько так просидела в темноте, слушая, как где-то в трубах за стеной натужно воет вода.
В дверь тихо, деликатно постучали. Нина вздрогнула, поспешно вытерла лицо краем халата и приоткрыла замок. На пороге стояла Зоя Степановна. В руках она держала тарелку с пирожками, накрытых чистым полотенцем.
— Ну что, ушел твой орел? — спросила она, без приглашения проходя на кухню и включая свет. — Опять наорал, паразит такой? Слышно было через две стены, как он глотку драл.
— Он просто напуган, Зоя Степановна, — Нина начала суетливо убирать со стола чашку с пеплом, стараясь не смотреть соседке в глаза. — У него долги огромные, его преследуют какие-то страшные люди. Он не со зла кричит, просто нервы сдали окончательно. Он же добрый на самом деле, вы же помните, как он в школе за котят заступался?
— В школе все мы были людьми, — отрезала соседка, грузно усаживаясь на табуретку. — А сейчас он — волк, который собственную сестру по кускам жрет. Нина, посмотри на себя в зеркало. Ты же красавица была, на мать как две капли похожа. А сейчас? Тень одна осталась, глаза выплакала, кожа да кости. Тебе бы мужа хорошего найти, чтобы на руках носил, деток родить, пока время не ушло. А ты все с этим игроманом нянчишься, как с младенцем. Он же тебя в могилу сведет, и глазом не моргнет.
— Я справлюсь, — Нина слабо улыбнулась, ставя чайник на плиту. Руки ее все еще мелко дрожали. — Главное, чтобы он жив был. Чтобы его в лес не вывезли, понимаете? Остальное перемелется. Вот выпью чаю с вашими пирожками, и легче станет. Спасибо вам за помощь, я все отдам, до копейки, с первой же зарплаты.
— Золотая ты душа, Ниночка, — вздохнула соседка, горестно качая головой. — Только смотри, как бы твое золото в пепел не превратилось. Он ведь не оценит. Никогда не оценивал. Ты для него — как банкомат бесплатный, который еще и суп варит.
— Он оценит, — упрямо прошептала Нина, глядя в окно на пустой двор. — Просто нужно время. Мама перед смертью руку мою так сильно сжала, костяшки побелели, и говорит: «Нина, он же пропадет, присмотри за ним, он — единственное, что у нас осталось». Как я могу ее ослушаться? Это мой крест, Зоя Степановна. Видно, судьба у меня такая — за двоих жизнь тянуть. За себя и за него. Кто-то же должен быть сильным.
— Судьба… — Зоя Степановна поднялась, поправив платок на голове. — Ты сама эту судьбу себе выбрала, девочка. И сама ее несешь. Ладно, ешь пирожки, я с капустой сделала, специально для тебя. И не плачь больше, не стоят его крики твоих слез. Завтра приходи, замок на двери глянем, барахлит он у тебя.
Нина закрыла за ней дверь и вернулась в комнату брата. Там царил привычный хаос: разбросанная одежда, пустые пачки от чипсов, резкий запах перегара и какой-то несвежести. Она начала молча собирать вещи, аккуратно складывая его футболки, которые он вчера в ярости швырнул в угол. Нашла его порванный носок, бережно отложила в сторону — нужно будет заштопать завтра в обед.
Взгляд ее упал на пустой кошелек Дениса, валяющийся под кроватью. Нина подняла его, прижала к груди и замерла. Она чувствовала себя такой нужной в этот момент. Такой важной. Если бы не она, где бы он был сейчас?
— Ничего, Дениска, — прошептала она в пустоту темной, неуютной комнаты. — Мы выберемся. Я тебя не брошу. Слышишь? Никогда не брошу. Даже если весь мир от тебя отвернется, я буду рядом. Я все за тебя решу.
Она вышла на балкон. Ночной город мерцал холодными огнями. Где-то там, в подпольных клубах или грязных притонах, ее брат снова ставил на кон все, что она для него добыла ценой своей памяти о матери и своего достоинства. А Нина стояла и смотрела в темноту, чувствуя странное, болезненное, почти сладкое удовлетворение от своей боли.
Она была героиней. Она была спасительницей. И эта роль, ставшая за последние годы ее второй кожей, была единственным, что наполняло ее серую, однообразную жизнь настоящим, густым смыслом. Без Дениса она была бы просто одинокой женщиной в пустой квартире, работающей за гроши. А с ним — она была Великомученицей, которую жалеет весь подъезд.
Она зашла обратно в квартиру, вымыла пол на кухне, стерла каждое крошечное пятнышко жира. Поставила вариться бульон на завтра — Денису нужно будет восстановить силы после сегодняшнего стресса, когда он вернется. Она уже представляла, как он ввалится под утро, бледный, разбитый и виноватый, и она, не проронив ни единого слова упрека, поставит перед ним тарелку горячего супа.
Когда бульон закипел, Нина убавила огонь до минимума и села у окна, глядя на пустую ночную улицу. В голове навязчиво крутились слова Дениса: «Ты это для себя делаешь». Она нахмурилась и решительно отогнала эту мысль, как назойливую муху. Нет, она делает это ради него. Только ради него. Потому что любовь — это и есть жертва. А она умела жертвовать так, как никто другой в этом городе.
Где-то далеко на проспекте провыла сирена скорой помощи. Нина вздрогнула и машинально перекрестила окно. Пусть у него все будет хорошо. Пусть он просто вернется домой, живой. А сережки… Что ж, золото — это просто холодный металл. Главное — это преданность крови.
Она постелила себе на узком, жестком диванчике в гостиной, оставив большую кровать в спальне для брата. Укрылась старым, колючим пледом и долго не могла уснуть, прислушиваясь к каждому звуку на лестничной клетке. Каждый раз, когда в подъезде хлопала дверь или хлопали створки лифта, ее сердце делало болезненный кульбит.
Нина заснула только тогда, когда небо за окном начало медленно сереть. Она знала: этот день она выиграла. Денис жив, деньги отданы, а ее статус «святой сестры» стал еще на один кирпич прочнее. Она даже во сне видела мамины сережки, которые теперь лежали в темном ящике ломбарда, но они больше не казались ей потерей. Они были инвестицией в ее право распоряжаться жизнью брата.
Когда на кухонных часах пробило семь утра, в замке наконец заскрежетал ключ. Нина мгновенно открыла глаза, но не встала. Она замерла, прислушиваясь к тяжелым, шаркающим шагам брата в прихожей. Он вернулся. Живой. Разбитый. Ее. Она закрыла глаза поплотнее, имитируя глубокий сон, чтобы дать ему время почувствовать вину, когда он увидит ее, спящую на неудобном диване в старом халате. Это был ее маленький театр, и сцена была готова.
Денис прошел на кухню, хлопнул дверцей холодильника, что-то пробормотал себе под нос. Нина слышала, как он сел за стол, как тяжело вздохнул. Теперь можно было выходить. Она медленно поднялась, поправила волосы и, напустив на лицо выражение бесконечного терпения, пошла варить ему кофе…
— Ты что, совсем одурел, Михалыч? Какой еще вор?! Ты же меня знаешь, я у тебя пацаном еще гайки крутил, за верстаком спал! — Денис почти кричал, его голос срывался на свистящий хрип, а руки, испачканные в мазуте, бессильно молотили воздух. — Кто тебе наплел эту чушь? Какие инструменты, ты о чем вообще?!
Он стоял посреди тесной прихожей, не разуваясь, и его крупные слезы капали прямо на истоптанный линолеум, смешиваясь с грязью. Нина замерла в дверях кухни, прижимая к груди кухонное полотенце. Ее лицо выражало высшую степень скорбного недоумения.
— Дениска, господи, да что случилось-то? — она сделала шаг навстречу, протягивая руку, но брат отпрянул, словно от удара.
— Вышвырнул он меня, Нин! Слышишь? Даже за порог не пустил! Сказал, что ему позвонили «надежные люди» и предупредили, что я собрался сервис обнести, как только ключи получу. Сказал, что я игроман конченый и за дозу азарта мать родную продам, не то что набор ключей! — Денис завыл, закрывая лицо руками. — Я же клялся ему… Я же трезвый пришел, я же работать хотел! Нин, кто это сделал? Кто мог так меня заложить?
— Ох, бедный ты мой… — Нина подошла ближе, ее голос лился мягким, густым сиропом. — Люди злые, Дениска. Завистников у тебя много. Увидели, что парень выправляться начал, вот и решили подножку поставить. Мир тесен, слухами полнится. Может, из клуба кто прознал? Ты же там стольким задолжал, они и мстят.
— Да нет у них резона мне мстить! — он сорвался на плач, сползая по стенке. — Им выгодно, чтобы я работал, чтобы долги отдавал! А теперь все… Михалыч на пушечный выстрел не подпустит. И паспорт еще этот… как я теперь в другое место пойду?
— Ничего, родной, ничего… — Нина опустилась рядом на корточки, поглаживая его по всклокоченным волосам. — Видно, не судьба тебе там работать. Бог отводит от дурного места. Может, там хозяин злой, или проводка бы замкнула? Пойдем, я тебе чайку заварила. Свеженький, с мелиссой, успокоишься. Выпьешь — и все забудется. Завтра новый день будет, что-нибудь придумаем.
— Что мы придумаем, Нин? Что?! — он поднял на нее глаза, в которых застыло отчаяние загнанного зверя. — У меня ни копейки, ни документов, ни репутации. Я же правда хотел… я же сегодня проснулся и думал: вот оно, начало.
— Тише, тише, маленький мой. Главное — я рядом. Я тебя не брошу, — она нежно приобняла его за плечи, чувствуя, как его бьет крупная дрожь. — Иди в комнату, ложись. Я сейчас принесу чай. Поспишь, и голова просветлеет.
Как только Денис, пошатываясь и бормоча под нос проклятия, убрел в свою спальню, лицо Нины преобразилось. Жалость испарилась, как утренний туман, оставив после себя ледяную, расчетливую маску. Она медленно поднялась, вытерла руки о фартук и прошла на кухню.
На столе стояла кружка с недопитым чаем — тем самым, который она «случайно» опрокинула на его паспорт два часа назад, пока он в восторге начищал ботинки перед выходом. Она вспомнила, с каким наслаждением наблюдала, как темная, горячая жидкость пропитывает страницы, превращая печати в невнятные фиолетовые кляксы.
— Начало у него… — прошептала она, кривя губы в усмешке. — Начнешь ты у меня. Только коснись свободы — и ищи тебя потом по вокзалам.
Она достала из кармана халата мобильный телефон и быстро набрала номер.
— Алло, Вадик? Да, это я. Все прошло как по маслу. Михалыч в ярости, послал его подальше. Ты молодец, голос изменил профессионально, — Нина говорила шепотом, косясь на дверь комнаты брата. — Деньги я тебе перевела, проверь счет. И еще… Ребята из клуба пусть завтра «случайно» его встретят у магазина. Пусть напомнят о долгах, припугнут немного. Но не сильно, понимаешь? Чтобы он только до дома добежал и носа не высовывал. Мне нужно, чтобы он чувствовал себя в безопасности только здесь, со мной.
— Понял, Нина Сергеевна. Будет исполнено. Вы прямо как режиссер в театре, — хмыкнул на том конце провода хриплый голос.
— Жизнь и есть театр, Вадик. Главное — правильно распределить роли, — она нажала отбой.
Нина подошла к старому шкафу в прихожей, отодвинула стопку постельного белья и нажала на потайную защелку. Небольшой металлический ящичек, спрятанный в глубине, открылся с тихим щелчком. Внутри лежали документы. Его паспорт — целый и невредимый, который она подменила на старый, просроченный дубликат еще месяц назад, предвидя такие порывы самостоятельности. Здесь же лежали расписки.
Она пересчитала их, словно драгоценные камни. Каждая бумажка была результатом ее труда. Это она подговорила Вадика и его компанию «подцепить» Дениса в баре три года назад. Это она подбрасывала им идеи, как лучше выманить у него деньги, обещая легкий выигрыш. Ей не нужны были эти деньги — ей был нужен долг. Огромный, неподъемный, вечный долг, который привязывал брата к ней крепче, чем любые родственные узы.
— Спи, Дениска, спи, — пробормотала она, закрывая сейф. — Пока ты должен, ты мой.
Она насыпала в кружку с чаем две растертые таблетки транквилизатора. Белый порошок мгновенно растворился в коричневой жидкости. Это была ее маленькая тайна. Уже полгода она подмешивала ему это «успокоительное», чтобы он просыпался вялым, апатичным, чтобы у него не хватало сил на гнев, на протест, на саму жизнь. Ей нравилось видеть его таким — покорным, с затуманенным взглядом, вечно нуждающимся в ее руке, которая поднесет стакан воды.
— Вот твой чай, родной, — она вошла в комнату. Денис лежал на кровати, уставившись в потолок.
— Нин, почему я такой неудачник? — спросил он, не поворачивая головы. — Почему у всех получается, а у меня все через одно место?
— Судьба такая, Денис. Карма, — она присела на край кровати, протягивая кружку. — Наш отец тоже таким был. Вспыльчивым, беспутным. Кровь не водица, против природы не попрешь. Пей, тепленький еще.
— Может, мне уехать куда? В другой город, где меня никто не знает? — он сделал глоток, поморщился. — Горчит что-то.
— Это травы, я побольше пустырника положила, чтобы сердце не болело. А уехать… Кто тебя там ждет, Денис? Кому ты нужен со своим прошлым? Там тебя в первый же день обберут или в полицию сдадут. Здесь у тебя я есть. Я твой щит, твоя броня. Мама знала, что говорила. Пей-пей, до дна.
Денис послушно выпил. Через десять минут его веки начали тяжелеть, дыхание стало ровным и шумным. Нина забрала кружку, поправила одеяло и вышла, плотно прикрыв дверь. Теперь можно было приступать ко второй части обязательной программы.
Она вышла на лестничную клетку и постучала к Зое Степановне.
— Ох, Ниночка, заходи, заходи! — Соседка встретила ее в старом байковом халате, от нее пахло валерьянкой и жареным луком. — Ну что там? Устроился твой горемыка?
Нина прислонилась к дверному косяку и закрыла лицо руками. Плечи ее затряслись в беззвучном рыдании.
— Зоя Степановна… сил моих больше нет, — выдавила она сквозь всхлипы. — Пришел… пьяный в стельку. Весь в мазуте каком-то. Сказал, что на работу его не взяли, потому что он паспорт где-то в подворотне потерял. Кричал на меня, вазу последнюю разбил… Говорит: «Ты мне жизнь портишь своей опекой!».
— Да ты что! Господи помилуй! — Соседка всплеснула руками. — Вот ведь ирод! Ты ему все, а он… Паспорт потерял? Да как же так-то?
— Сказал, что пропил, — Нина подняла на соседку заплаканные глаза. — Представляете? Пропил документ! Теперь ни на работу, никуда… Опять ко мне коллекторы придут, опять будут в дверь ломиться. Я его в комнате заперла, он спит сейчас, храпит на весь дом. А я сижу и думаю: может, права была тетя Вера из третьего подъезда? Может, сдать его в лечебницу принудительно?
— Давно пора, Ниночка! — Зоя Степановна схватила ее за руки. — Ты же святая! Другая бы давно его на мороз выставила, а ты все возишься. Ты посмотри на себя — бледная, как смерть, руки трясутся. Золотая ты женщина, Нина. Но ведь нельзя же так! Он же из тебя все соки выпивает.
— Не могу я, Зоя Степановна, — Нина тяжело вздохнула, вытирая слезы платочком. — Мама перед смертью просила… Глаза закрою — и вижу ее лицо. «Присмотри за Дениской», говорит. Как я могу ее предать? Буду нести этот крест, пока ноги носят. Видно, доля у меня такая — вдовой при живом брате быть.
— Святая душа, — прошептала соседка, прижимая Нину к себе. — Чисто ангел во плоти. Пойдем, я тебе настойки своей налью, а то совсем на тебе лица нет.
Нина сидела на чужой кухне, пила горьковатую настойку и слушала, как соседка костит ее брата последними словами. Внутри нее разливалось теплое, густое чувство превосходства. Каждое слово жалости со стороны Зои Степановны было для нее как высшая награда, как подтверждение ее исключительности.
«Пусть все видят, — думала она, смиренно кивая в ответ на причитания соседки. — Пусть все знают, на что я способна ради него. Пусть восхищаются моей силой».
Ей не нужен был успех Дениса. Ей не нужны были его деньги или его благодарность. Ей нужно было это ощущение — когда весь мир смотрит на нее снизу вверх, пораженный глубиной ее жертвенности. Ей нужно было, чтобы он оставался грязным, слабым и никчемным, потому что только на его фоне ее свет сиял так ослепительно.
— Знаете, Зоя Степановна, — тихо произнесла Нина, глядя в окно. — Я иногда думаю: а вдруг он когда-нибудь исправится? Вдруг найдет хорошую девушку, заведет семью?
— Ой, не смеши меня, милая! — отмахнулась соседка. — Такие не исправляются. У него это в крови, в костях. Ты его спасаешь, а он в бездну тянет. Тебе о себе думать надо. Вот, может, Васька из пятого подъезда? Он вдовец, мужчина положительный…
— Нет-нет, что вы! — Нина испуганно замахала руками. — Какой замуж? Я же Дениса ни на минуту оставить не могу. Он же без меня в первый же день в полицию попадет. Я уж как-нибудь так… Досмотрю его, а там и мой черед придет.
Она вернулась домой за полночь. В квартире было тихо. Она зашла в комнату брата. Денис спал в той же позе, в какой она его оставила. В свете уличного фонаря его лицо казалось совсем юным и беззащитным. Нина присела на край кровати и осторожно погладила его по щеке.
— Мой маленький Дениска, — прошептала она. — Никуда ты от меня не уйдешь. Ни одна баба тебя не получит, ни одна работа тебя не заберет. Мы с тобой до самого конца будем вместе. В этой квартире, в этой тишине. Только ты и я.
Она встала, прошла на кухню и открыла холодильник. Достала начатую бутылку вина, налила себе полный бокал. Завтра будет трудный день. Нужно будет пойти в полицию и написать заявление об утере паспорта — от имени Дениса, конечно. Нужно будет сделать так, чтобы процедура затянулась на месяцы. А пока он без документов, он никуда не денется.
Нина сделала глоток, чувствуя, как терпкая жидкость обжигает горло. Она чувствовала себя абсолютно счастливой. План работал. Мир вращался вокруг нее. Она была режиссером, сценаристом и главной героиней этой великой драмы под названием «Жертвенность».
Ее не пугала перспектива прожить так всю жизнь. Наоборот, она ее вдохновляла. Быть «святой» в глазах общества и «хозяйкой» в глазах брата — что может быть лучше?
Она допила вино, вымыла бокал до блеска и легла на свой узкий диванчик. Перед сном она в последний раз подумала о маминых сережках, которые теперь лежали в ломбарде. «Ничего, — подумала она. — Золото — это всего лишь металл. А власть над человеком — это божественный дар».
Она закрыла глаза, и на ее губах застыла та самая кроткая, покорная улыбка, которая так восхищала всех соседей.
***
Денис окончательно потерял связь с реальностью, превратившись в апатичное существо, не способное выйти из дома без присмотра сестры. Он так и не узнал правды о своем паспорте, о звонках работодателям и о том, кто на самом деле оплачивал его «игровые долги». Нина же до глубокой старости оставалась местной достопримечательностью — «святой женщиной», которая положила свою жизнь на алтарь спасения непутевого брата, принимая сочувствие окружающих как должное и ревностно охраняя свою маленькую, темную империю от любого вмешательства извне.
