Наташа нашла папку случайно. Искала квитанцию за электричество, а в ящике комода лежала синяя пластиковая папка с кнопкой. Новая, с биркой канцелярского магазина. Внутри пахло свежей бумагой и чем-то вроде типографской краски.
Она открыла.
Первый лист был договором. Ипотечный договор, банк, дата, сумма. Наташа посмотрела на цифру и не сразу сообразила, сколько это нулей. Потом сообразила.
Семь миллионов двести тысяч.
Она села на табуретку прямо в коридоре, не снимая тапок, хотя один соскочил и уехала под вешалку. Перечитала. Фамилия мужа, имя, отчество. Всё правильно. Адрес квартиры, которую она не знала. Какой-то жилой комплекс на окраине, название ей ничего не говорило.
Она листала дальше. Второй лист, третий. График платежей. Страховка. А на четвёртом листе, внизу, мелким шрифтом, в графе «поручитель», стояло имя свекрови.
Галина Фёдоровна Сомова.
Наташа закрыла папку. Потом открыла снова. Перечитала строчку. Закрыла. Положила на комод. Посидела.
Тапку из-под вешалки она так и не достала.
С Лёшей они прожили одиннадцать лет. Не двадцать, не тридцать, но одиннадцать лет в однокомнатной квартире с ребёнком, это тоже стаж. Квартира была его, досталась от бабушки, ещё до свадьбы. Наташа это знала и никогда не спорила. Прописана она была у своей матери, в Подольске, и этот факт всплывал каждый раз, когда нужно было оформить что-нибудь на ребёнка.
Дочке Варе было девять. Она ходила в третий класс, рисовала лошадей и собирала фантики от конфет «Мишка косолапый», хотя сами конфеты не любила. Фантики лежали в жестяной коробке из-под печенья, и коробка стояла на полке в коридоре, рядом с той самой синей папкой.
Наташа работала в поликлинике, в регистратуре. Платили мало, но стабильно, и до работы было пятнадцать минут пешком. Лёша работал в строительной компании, чем-то вроде прораба. Зарабатывал нормально. Не шиковали, но и не считали каждую сотню. Хотя, если честно, иногда считали.
Об ипотеке они говорили. Не раз. Наташа говорила, что Варе нужна отдельная комната, что спать в одной комнате втроём уже неловко, что девочка растёт. Лёша кивал. Говорил: — Посмотрим. Говорил: — Надо накопить на первый взнос. Говорил: — Не сейчас.
А теперь, выходит, «сейчас» наступило. Только без неё.
Она не стала звонить ему сразу. Лёша был на объекте, там связь плохая, он всегда раздражался, когда звонили по мелочам. Хотя это была не мелочь. Но Наташа почему-то решила, что вечером будет лучше.
До вечера она успела забрать Варю из школы, разогреть суп, проверить тетрадь по математике, найти в тетради три ошибки в столбик, объяснить Варе, почему семь умножить на восемь не может быть пятьдесят четыре, хотя Варя была уверена, что может.
Потом Варя ушла рисовать лошадей, а Наташа достала папку снова.
Странное дело. Она перечитывала документ и искала там своё имя, хотя уже знала, что его нет. Как будто могла пропустить. Как будто мелкий шрифт играл с ней, прятал буквы.
Её имени не было нигде. Ни в созаёмщиках, ни в поручителях, ни в примечаниях. Она не существовала в этом договоре.
Лёша пришёл в восемь. Снял ботинки, поставил их ровно у порога. Пахло холодом и сигаретами, хотя он говорил, что бросил.
— Суп есть, — сказала Наташа.
Он кивнул. Пошёл мыть руки.
Она подождала, пока он сядет за стол. Пока нальёт себе суп. Пока возьмёт хлеб.
— Лёш.
Он поднял глаза.
— Я нашла папку в комоде.
Он не вздрогнул. Не замер. Просто перестал жевать на секунду, потом продолжил.
— Какую папку?
— Синюю. С ипотечным договором.
Пауза. Он положил ложку. Не аккуратно, а так, что она звякнула о край тарелки.
— Я хотел поговорить.
— Ну вот. Поговорим.
Он потёр переносицу. Это он делал всегда, когда не знал, с чего начать.
— Это для нас. Для семьи. Двушка, нормальный район, новостройка. Через полтора года сдадут.
— Для нас, — повторила Наташа. Не как вопрос, а так, как будто пробовала слово на вкус и оно показалось ей горьким.
— Да.
— А почему поручитель мама?
Лёша снова потёр переносицу.
— Ну потому что у неё пенсия стабильная. И квартира в собственности. Банк так лучше одобряет.
— А я?
— Что ты?
— Я где во всём этом?
Он посмотрел на неё так, как будто она спросила что-то очевидное.
— Ты жена. Ты и так… ну, при всём.
— При всём, — повторила Наташа. — При всём, но не в договоре.
Варя крикнула из комнаты, что у неё сломался карандаш. Наташа встала, нашла точилку, вернулась. Лёша уже доедал суп.
— Наташ, ну не делай из этого проблему. Это же формальность.
Она промолчала. Убрала тарелку. Протёрла стол.
Формальность. Семь миллионов двести тысяч рублей формальности.
Утром она позвонила Свете. Света была подругой ещё с института, работала юристом в какой-то фирме, которая занималась договорами аренды. Не совсем по теме, но ближе, чем Наташина регистратура.
— Свет, можно вопрос?
— Давай.
— Если муж берёт ипотеку, а жена не созаёмщик и не поручитель, это что-нибудь значит?
Света помолчала. На заднем фоне кто-то печатал на клавиатуре.
— Подожди. Вы в браке?
— Да.
— Официально?
— Да, Свет, официально, одиннадцать лет.
— Так. Ладно. Смотри, если ипотека оформлена в браке, то квартира по закону считается совместно нажитым имуществом. Даже если ты не в договоре. Но.
Она замолчала.
— Но что?
— Но если поручитель его мать, а ты вообще нигде не фигурируешь, то при разводе… ну, скажем так, доказывать свою долю будет сложнее. Не невозможно, но муторно. Нужны будут выписки, подтверждение, что ты тоже вкладывалась. Квитанции. Переводы.
Наташа стояла у окна в поликлинике, в коридоре между регистратурой и кабинетом терапевта. Мимо прошла бабушка с палочкой и посмотрела на неё укоризненно, как будто знала, о чём разговор.
— А зачем ему было делать мать поручителем, а не меня?
— Ну, банку так может быть удобнее. Пенсия, недвижимость. Или…
— Или?
— Или это осознанный выбор. Чтобы в случае чего квартира была привязана к его линии, а не к твоей.
Наташа прижала телефон к уху. В коридоре пахло хлоркой.
— Наташ, я не хочу тебя пугать. Может, он правда просто не подумал.
— Может.
— Ты чеки храни. Любые. Если ты переводишь ему деньги на ипотеку, скриншоты делай. И за ребёнка расходы тоже фиксируй.
— Зачем?
Света выдохнула.
— Затем, Наташ. Просто затем.
Наташа не стала сразу звонить свекрови. Хотела, но не стала. Отношения с Галиной Фёдоровной были не то чтобы плохие. Скорее никакие. Свекровь жила на другом конце города, приезжала раз в месяц, привозила Варе шоколадку и замечание, что девочка бледная. Наташе она говорила «здравствуй» и «до свидания», а в промежутке разговаривала с сыном.
Однажды, года четыре назад, Галина Фёдоровна сказала Наташе фразу, которую Наташа запомнила.
Они сидели на кухне. Лёша вышел в магазин. Наташа разливала чай. Свекровь взяла чашку, покрутила её в руках и вдруг сказала:
— Ты хорошая девочка, Наташа. Но квартира Лёшина. Ты это помнишь?
Наташа тогда чуть не пролила кипяток.
— Галина Фёдоровна, я…
— Я не со злом. Просто чтоб ты знала.
Больше они к этому не возвращались. Наташа решила забыть. Почти забыла.
Теперь вспомнила.
Вечером она попробовала поговорить с Лёшей ещё раз. Он сидел на диване, смотрел что-то в телефоне. Варя уже спала.
— Лёш, я хочу понять. Почему ты не сказал мне про ипотеку?
— Я сказал.
— Нет. Ты мне показал документы на квартиру?
— Я собирался.
— Когда?
Он опустил телефон.
— Наташ, ну что ты как следователь? Я оформил, сейчас рассказал бы. Ну вышло так, что ты сама нашла. Какая разница?
— Разница в том, что я твоя жена, а поручитель у тебя мама.
— И что? Мама согласилась помочь. У неё квартира, пенсия, банк одобрил быстрее. Ты же в регистратуре работаешь, какой из тебя поручитель?
Он сказал это спокойно. Без злости. Как факт.
Наташа почувствовала, как что-то холодное поднялось от живота к горлу. Она хотела ответить, но вместо этого пошла на кухню и включила воду. Вода текла в раковину, и она смотрела на неё несколько минут. Ничего не мыла. Просто стояла.
Когда вернулась, Лёша уже лежал на диване, телефон на груди. Не спал, но глаза закрыл.
— Я думала, мы семья, — сказала Наташа тихо.
— Мы и есть семья, — ответил он, не открывая глаз.
Она хотела сказать: — Тогда почему я узнаю о квартире последней? Но не сказала. Ушла в ванную, закрыла дверь и долго стояла перед зеркалом. В зеркале была женщина тридцати шести лет, в старой домашней футболке, с резинкой на запястье. Резинка была Варина, с блёстками.
Наташа стянула волосы этой резинкой и подумала, что надо купить себе нормальную.
Через три дня Галина Фёдоровна приехала сама. Без звонка. Позвонила в дверь в субботу утром, когда Варя ела блинчики, а Наташа ещё не причесалась.
— Здравствуй, — сказала свекровь и прошла в коридор, не дожидаясь приглашения.
Она повесила пальто, сняла сапоги, достала из пакета коробку конфет для Вари и банку варенья. Варенье поставила на тумбочку в коридоре, рядом с жестяной коробкой фантиков.
— Лёша на работе?
— Да, — сказала Наташа. — В субботу тоже.
— Знаю. Строители, они все такие.
Свекровь прошла на кухню, села на табуретку. Посмотрела на блинчики.
— Варенька, иди к себе, бабушка с мамой поговорит.
Варя посмотрела на Наташу. Наташа кивнула. Варя забрала блинчик и ушла, оставив на столе тарелку с масляным следом.
Галина Фёдоровна сложила руки на столе. Наташа заметила, что у неё на указательном пальце лейкопластырь. Видимо, порезалась.
— Лёша сказал, что ты расстроилась.
— Расстроилась, — повторила Наташа.
— Из-за бумаг?
— Из-за поручительства, Галина Фёдоровна.
Свекровь кивнула. Медленно, как будто ожидала именно этих слов.
— Наташа, я тебе объясню. Лёша мой сын. Единственный. Квартира эта, в которой вы живёте, от моей мамы. Я её сыну отдала, потому что он семью завёл. Теперь он хочет побольше, для Вари, для вас. Ему нужен был поручитель. Я согласилась.
— Я понимаю.
— Нет, ты не понимаешь. Ты думаешь, что тебя обошли. А я просто помогла сыну.
Наташа взяла чашку, которая стояла на столе. Чашка была пустая. Она всё равно её держала.
— Галина Фёдоровна, вы не подумали, что у меня тоже есть зарплата? Что я тоже могла быть в договоре?
— Наташа, ну какая зарплата. Двадцать восемь тысяч? Тридцать?
— Тридцать две.
— Ну вот. Тридцать две. Банку этого мало.
Наташа поставила чашку. Чашка стукнула о стол громче, чем она хотела.
— А спросить меня?
Свекровь посмотрела на неё с выражением, которое Наташа не сразу разобрала. Не злость. Не презрение. Скорее удивление. Как будто Наташа сказала что-то не по теме.
— Наташа. Это семейное дело. Между мной и сыном.
Наташа встала. Вышла в коридор. Постояла. Вернулась.
— Я тоже семья, Галина Фёдоровна.
Свекровь промолчала. Посмотрела на банку варенья, которую сама же принесла. Поправила её на тумбочке, хотя та стояла ровно.
После этого разговора Наташа перестала спать нормально. Не то чтобы мучилась, просыпалась в четыре утра и лежала, слушая, как Лёша дышит рядом. Ровно, спокойно. Как человек, которому нечего обдумывать по ночам.
Она начала считать. Не в уме, а на бумаге. Взяла тетрадку Вари, чистую, в клетку, и стала записывать.
За одиннадцать лет она потратила на эту семью… сколько? Продукты. Бытовая химия. Одежда для Вари. Лекарства. Свои лекарства. Зубной врач. Секция по рисованию. Школьные тетради. Учебники. Кроссовки Варе каждые полгода, потому что нога растёт. Занавески на кухню три раза. Холодильник, половина суммы, когда старый сломался.
Она записывала мелким почерком, и к четвёртой странице у неё заболела рука.
Ни одного перевода Лёше на карту. Всё наличными или сама покупала. Чеков не хранила. Кто хранит чеки за стиральный порошок?
Она закрыла тетрадку и положила под подушку. Потом достала и убрала в сумку. Зачем-то ей казалось, что под подушкой ненадёжно.
На работе Наташа стала замечать странное. Она смотрела на людей, которые приходили в поликлинику, и думала: а у них тоже так? У вот этой женщины в бежевом пальто, которая записывает мужа к кардиологу, у неё есть квартира на её имя? Или она тоже «при всём»?
Как-то раз пришла старушка, лет семидесяти пяти. Оформляла карту. Наташа спросила адрес прописки.
— Так по мужу я прописана была. Квартиру продали после развода. Теперь у дочери живу.
Старушка сказала это весело, как анекдот. Достала паспорт, и оттуда выпала фотография. Маленькая, чёрно-белая, с загнутым уголком.
— Это мы с ним молодые. Двадцать три года. Красивые были.
Она убрала фотографию обратно, между страницами, где печати.
Наташа записала адрес дочери и подумала, что в шестьдесят ей некуда будет выписаться. Мать в Подольске старая, квартира у матери тоже не вечная. У самой Наташи нет ничего. Вообще ничего. За одиннадцать лет брака.
Кстати, это было неправдой. У неё было кольцо. Обручальное, золотое, тонкое. Лёша покупал в ювелирном на Тверской, перед свадьбой. Сейчас оно было чуть тесновато.
Через неделю Наташа сделала то, чего раньше не делала никогда. Она пошла в МФЦ.
Не по работе. По своему делу.
В МФЦ было душно. Очередь на двадцать минут. Девушка за стойкой жевала жвачку и набирала что-то одним пальцем.
— Мне нужна выписка из ЕГРН. На квартиру.
— Адрес?
Наташа продиктовала адрес. Не новой квартиры, а той, в которой они жили. Лёшиной. Бабушкиной.
— Вы собственник?
— Нет. Я жена собственника.
Девушка посмотрела на экран.
— Тогда вам нужна общедоступная. Там будет только факт собственности, без подробностей. Триста рублей.
Наташа заплатила. Выписку обещали прислать на почту в течение пяти рабочих дней.
Вышла на улицу, и дождь начался ровно в тот момент, когда она убрала зонт в сумку. Наташа достала его обратно, но застёжка заела. Она стояла под козырьком МФЦ с полуоткрытым зонтом, и ей стало смешно. Не весело, а так, горько.
Одиннадцать лет. Ни одного квадратного метра на своё имя.
Выписка пришла через три дня. Наташа открыла письмо на телефоне, в перерыве, в поликлинике. Палец соскользнул, она нажала не туда, открылась какая-то реклама. Закрыла. Открыла снова.
Собственник: Сомов Алексей Геннадьевич. Единоличная собственность. Дата регистрации: 2009 год.
До брака.
Наташа знала это и раньше. Но одно дело знать, другое дело видеть в документе. В документе буквы были чёткие, ровные. Не спорящие.
Она закрыла телефон. Потом достала тетрадку из сумки, ту самую, в клетку. На пятой странице, после списка расходов, написала:
«Квартира, в которой я живу, не моя.
Квартира, которую он покупает, тоже не моя.
Поручитель не я.
Созаёмщик не я.
Я нигде.»
Потом зачеркнула слово «нигде» и написала «пока нигде».
В пятницу Лёша пришёл раньше обычного. Весёлый. Принёс торт, «Прага», из кулинарии.
— Повод какой? — спросила Наташа.
— Просто. Захотелось.
Он достал тарелки. Разрезал торт. Варя прибежала из комнаты, увидела шоколадную глазурь и запрыгала.
Они сидели втроём на кухне, ели торт. Варя болтала про школу, про мальчика Даню, который разлил краску на парту и попал учительнице на туфлю. Лёша смеялся. Наташа тоже улыбалась, но мысли были в другом месте.
Она смотрела на Лёшу и думала: он не плохой человек. Он не бил её, не пил, не орал. Он покупал торт в пятницу вечером. Он хотел квартиру побольше для семьи. Он любил Варю.
Но он не считал нужным с ней советоваться.
И его мать не считала нужным с ней считаться.
И банк не считал нужным знать о её существовании.
И сама она одиннадцать лет не считала нужным спрашивать: а где я во всём этом?
Варя испачкала щёку шоколадом. Наташа вытерла салфеткой. Салфетка была последняя в пачке.
В понедельник Наташа позвонила Свете снова.
— Свет, а если я хочу, чтобы меня включили в договор. Как созаёмщика. Это возможно?
Света задумалась.
— Теоретически да. Можно подать заявление на изменение условий. Но банк не обязан соглашаться. И муж должен быть не против.
— А если он против?
— Тогда сложнее. Можно через суд, но это долго и нервно. И не факт, что получится.
— А если я просто буду платить часть ипотеки? Переводить ему со своей карты? Каждый месяц?
— Тогда сохраняй все переводы. Подпиши их. «Оплата ипотеки за такой-то месяц» или как-нибудь так. Это будет доказательством, если что.
Наташа записала на листочке. Листочек был от отрывного календаря, который висел в регистратуре. На обороте была какая-то народная примета про февраль.
— Свет, а ты честно скажи. Это нормально, что жена узнаёт про ипотеку из ящика комода?
Света помолчала.
— Наташ, я тебе как юрист скажу: бывает. А как подруга скажу: нет, это ненормально.
Наташа решила поговорить с Лёшей ещё раз. Но не так, как раньше. Раньше она спрашивала. Теперь она собиралась говорить.
Она выбрала среду. Варя была у подруги, на дне рождения. Лёша пришёл вовремя, в семь.
Наташа сидела за столом. Перед ней лежала синяя папка, тетрадка в клетку и листочек от календаря.
Лёша посмотрел на это всё и сел напротив.
— Наташ, опять?
— Не опять. Первый раз нормально.
Он потёр переносицу.
— Лёша, я хочу быть созаёмщиком по ипотеке.
Он поднял брови.
— Зачем?
— Затем, что это наша семья. И квартира для нашей семьи. И я хочу быть в документах.
— Наташ, банк одобрил. Всё подписано. Зачем сейчас менять?
— Можно подать заявление на изменение условий.
Он посмотрел на листочек от календаря. Прочитал примету про февраль, перевернул.
— Ты с кем-то разговаривала?
— Со Светой.
— С юристкой?
— С подругой, которая юрист.
Он откинулся на стуле.
— То есть ты уже с посторонними людьми нашу семью обсуждаешь?
Наташа посмотрела на него. Она хотела ответить резко. Вместо этого открыла тетрадку на пятой странице.
— Вот. Я посчитала. За одиннадцать лет я потратила на семью… не знаю точную сумму. Но много. А у меня ничего нет. Ни метра. Ни счёта. Ни бумаги, где моё имя стоит рядом с твоим. Кроме свидетельства о браке.
Лёша посмотрел на тетрадку. На мелкий почерк. На зачёркнутое слово «нигде».
— Ты что, готовишься к разводу?
— Нет, Лёша. Я готовлюсь к тому, чтобы перестать быть мебелью.
Он не ответил. Встал, налил себе воды. Стакан был с трещиной по краю, Наташа давно хотела его выбросить, но забывала.
— Я поговорю с банком, — сказал он, не оборачиваясь.
— И с мамой.
Он повернулся.
— Мама тут ни при чём.
— Мама поручитель, Лёш. Она при чём.
Он допил воду. Поставил стакан на сушилку.
— Ладно.
И ушёл в комнату.
Наташа убрала папку в комод. Тетрадку оставила в сумке.
Прошла неделя. Лёша молчал. Наташа не спрашивала. Она ждала, но по-другому. Раньше она ждала, чтобы не обидеть. Теперь она ждала, чтобы увидеть, как он поступит.
В субботу Галина Фёдоровна позвонила сама. Не Лёше. Наташе.
Наташа чуть не уронила телефон. Свекровь звонила ей, может, раз пять за все одиннадцать лет. И то в основном спросить, что подарить Варе на день рождения.
— Наташа, добрый день. Лёша сказал, что ты хочешь быть в договоре.
— Да.
— А зачем?
Наташа закрыла глаза. Открыла.
— Галина Фёдоровна, мне тридцать шесть лет. У меня нет своего жилья. У меня зарплата тридцать две тысячи. У меня ребёнок. И единственный документ, где моё имя рядом с Лёшиным, это свидетельство о браке, которое можно отменить за месяц.
Свекровь молчала. Долго. Наташа слышала, как в трубке тикают часы. У Галины Фёдоровны на стене висели большие часы с маятником, ещё от мужа.
— Я поговорю с Лёшей, — сказала свекровь.
И повесила трубку.
Наташа стояла с телефоном в руке и ждала чего-то. Сама не знала чего. Может, облегчения. Может, тревоги. Не пришло ни то, ни другое. Пришла усталость.
Она села на пол в коридоре, прямо у вешалки, и просидела так минут пять. Варя вышла из комнаты, увидела маму на полу.
— Мам, ты чего?
— Тапку ищу.
Тапка действительно лежала под вешалкой. Та самая, которая соскочила в первый вечер, когда Наташа нашла папку. Она её тогда так и не подняла. Подняла сейчас.
Лёша пришёл домой в тот вечер поздно. Молча разделся. Молча поел. Молча сел рядом на диван.
— Мама звонила, — сказал он.
Наташа кивнула.
— Она сказала… — он запнулся. — Она сказала, что, наверное, надо было тебя спросить.
Наташа ничего не ответила.
— Я на неделе поеду в банк. Узнаю, как добавить созаёмщика. Может, не получится, но я узнаю.
Она повернулась к нему.
— Лёш.
— Что?
— Ты правда не понимал?
Он потёр переносицу. Третий раз за этот разговор.
— Наташ, я не думал, что это так важно. Ну бумаги. Ну подпись. Ты же знаешь, что я для семьи.
— Знаю. Только семья это не только ты и твоя мама.
Он помолчал.
— Ладно.
Это было его любимое слово. «Ладно». Он произносил его так, как будто закрывал дверь. Не с грохотом, но плотно.
Наташа встала, пошла на кухню. Налила себе чай. Чай был холодный, она забыла включить чайник. Пила холодный.
В банк Лёша поехал через две недели. Наташа знала, потому что он оставил на столе распечатку с записью. Время, адрес отделения, фамилия менеджера.
Она ничего не сказала. Просто убрала распечатку под магнит на холодильник. Магнит был из Анапы, привезённый три года назад, с облезшим дельфином.
Вечером Лёша вернулся мрачный.
— Они говорят, процедура сложная. Нужно заново подавать документы. Твою справку с работы, НДФЛ, копию паспорта. И банк может отказать.
— А может не отказать?
— Может.
— Тогда давай попробуем.
Он посмотрел на неё.
— Наташ, это три поездки в банк минимум. Может, четыре. И куча бумаг.
— Я знаю, что такое бумаги, Лёш. Я в регистратуре работаю.
Он почти улыбнулся. Почти.
— Ладно.
Он снова закрыл дверь. Но на этот раз Наташе показалось, что дверь осталась приоткрытой.
Справку с работы она получила за два дня. НДФЛ тоже. Копию паспорта сделала в поликлинике, на старом ксероксе, который иногда зажёвывал бумагу. В этот раз не зажевал.
Она сложила документы в отдельную папку. Не синюю. Жёлтую. Купила сама, в том же канцелярском.
Когда она положила жёлтую папку рядом с синей на комоде, что-то внутри неё щёлкнуло. Не облегчение. Не победа. Что-то другое. Как будто она впервые за одиннадцать лет стояла в этом коридоре и занимала в нём место. Не чужое. Своё.
Варя вышла из комнаты.
— Мам, а что в жёлтой папке?
— Документы.
— Какие?
Наташа посмотрела на дочь. Девять лет, косичка набок, пятно от фломастера на рукаве.
— Мои, Варюш. Мои документы.
Варя пожала плечами и пошла рисовать лошадь. Наташа постояла в коридоре. Тапки стояли ровно, обе. Банка с вареньем от свекрови по-прежнему была на тумбочке. Жестяная коробка с фантиками. И две папки на комоде. Синяя и жёлтая.
Она поправила жёлтую, чтобы та не съезжала. И пошла включить чайник.
В этот раз она дождалась, пока вода закипит.
