— Мало, Оксан. Опять на всех мало наготовила.
Она стояла у плиты в семь утра, лопатка в руке, вторая сковорода котлет ещё шкворчала. За спиной — свекровь, Тамара Петровна, в халате, с телефоном у уха, на громкой. Кухня в их однушке маленькая, места между холодильником и столом — ровно на одного человека, и этим человеком сейчас была не Оксана.
— Ты слышала? — Тамара Петровна отняла трубку от уха и повернулась. — Люда спрашивает, будут котлеты с говядиной или опять с курой одной. В прошлый раз кура была сухая, дети не ели.
Оксана перевернула котлету. Масло плюнуло на руку.
— Будет говядина. Половина говядина.
— Половина, — фыркнула свекровь в трубку. — Слыхала, Люд? Половина. Ну хоть так.
Дача была в Заокском, шестьдесят километров от Тулы, участок свёкра со старым домом и новой баней. Каждую пятницу Дима грузил в багажник сына Артёмку, удочки и сумки-холодильники — и вёз всю эту процессию к родителям. С субботы там гостила ещё и золовка Люда с мужем и двумя детьми. И на всю эту компанию — семь человек, если считать свёкра, — готовила Оксана. В пятницу с вечера до ночи. Одна.
Себя она в этот список не включала. Её не звали. Точнее, звали так, что лучше бы не звали.
— Ты ж отдыхаешь, — говорила свекровь. — Мы там на природе с комарами, а ты дома, как барыня, телевизор смотришь.
Барыня стояла у плиты пятый час.
Она наготовила: котлеты — тридцать штук, малосольные огурцы в банке, отварную картошку в контейнере, курицу-гриль, которую сама же и запекла с шести утра, салат оливье в трёхлитровой миске, пирог с капустой и пирог с яблоками, потому что «дети сладкое любят». Плюс термос, плюс нарезка колбасы и сыра, плюс помидоры, плюс зелень с рынка, за которой она бегала вчера в обед между двумя сменами.
Смены. Оксана работала медсестрой в поликлинике, полторы ставки, потому что на одну не выживешь. Дима был мастером на мебельном производстве. Зарплата у него была, деньги в дом он приносил — но продукты на дачу закупала Оксана. Со своей карты. Каждую неделю.
Она как-то посчитала однажды, ночью, когда не спалось. Открыла приложение банка, пролистала. Продукты на дачные поездки за лето — с мая по конец августа — выходили тысяч на сорок. Только еда. Только на них.
— А ты чего это встала? — Тамара Петровна убрала телефон в карман халата. — Оливье мало. Люда с семьёй приедет, там прожорливые все. Крути ещё миску.
— Яиц нет, — сказала Оксана.
— Так сходи купи. Магазин через дорогу.
Оксана положила лопатку. Посмотрела на часы над плитой. Пятнадцать минут восьмого. В восемь ей на смену.
— Тамара Петровна, мне на работу.
— На работу, — свекровь поджала губы. — Все работают. Люда тоже работает, а салат людям крутит. А ты одну мисочку пожалела. Ну ты подумай, как это выглядит со стороны.
Со стороны это выглядело как однушка в Пролетарском районе, купленная на деньги от продажи бабушкиной квартиры — Оксаниной бабушки, в Скуратово, за три двести. Добрачные три двести. Дима добавил на ремонт, это правда, тысяч триста. Но стены, метры, адрес — были её. Свекровь об этом предпочитала не помнить. Свекровь помнила только про мисочку.
Оксана вытерла руки о полотенце.
— Крутите сами, если хотите. Я на смену.
Первый раз за три года она это сказала.
Тамара Петровна замерла. Потом улыбнулась — нехорошо, снисходительно.
— Ой, характер показала. Ну-ну. Я Диме расскажу, как ты семью его кормить не хочешь.
Дима в это время спал. Он работал в ночь и вернулся в шесть, лёг и отрубился. На дачу они с Артёмкой уезжали сегодня вечером, в пятницу. Готовить надо было впрок, чтобы хватило на два дня всей ораве.
Оксана взяла сумку. У двери обернулась.
— Огурцы в банке. Котлеты в контейнере. Курица в фольге. Остальное — как сможете.
И ушла на смену. За спиной свекровь что-то говорила про «нонешних», которые «на всё готовенькое пришли, а поработать — так их нет».
На всё готовенькое. Оксана шла к остановке и думала: интересно, чьё это готовенькое. Кто его готовил-то.
Вечером она вернулась со смены к семи. Дима уже встал, собирал удочки в прихожей. Артёмка бегал с рюкзаком. Тамара Петровна сидела на кухне, при полном параде — блузка в мелкий цветочек, на пальцах два кольца, губы подкрашены. Ждала.
— Пришла, — сказала свекровь. — А оливье-то так и нет. Дима, ты видел? Мать твоя тут одна крутилась.
Оксана поставила сумку. Прошла на кухню. Все контейнеры, которые она собрала утром, стояли на столе — нетронутые. Свекровь за целый день не докрутила ни одной миски. Она сидела и ждала, когда придёт Оксана и доделает.
— Оксан, — Дима зашёл следом, с удочкой в руке. — Ну ты чего маму расстроила? Она говорит, ты котлеты недожарила и салат не сделала.
— Котлеты дожарены, — сказала Оксана. — Тридцать штук. Салат — вот, оливье. Одна миска. Вторую пусть Люда крутит, у неё руки есть.
— Ты слышал? — Тамара Петровна повернулась к сыну. — Слышал, как она про сестру твою? Люда с двумя детьми, работает, а Оксана ей — «руки есть». Это она мать твою и сестру за прислугу держит!
Извечный номер: тот, кто всех обслуживает, вдруг оказывается тем, кто всех презирает.
Дима поставил удочку в угол. Посмотрел на жену устало.
— Ну сделай ты этот салат, что тебе, трудно? Мама просит. Родня же едет.
— Родня, — повторила Оксана.
— Родня, — свекровь кивнула. — Своя кровь. Люда, Валера, дети. Отец. Все ждут. А ты одну мисочку жалеешь.
Оксана открыла холодильник. Достала оттуда пакет с яйцами — купила по дороге со смены, десяток. Поставила на стол. И рядом положила чек из магазина.
— Восемьдесят два рубля, — сказала она. — Яйца. Это к тем сорока тысячам.
— К каким сорока? — свекровь прищурилась.
Оксана достала телефон. Открыла приложение банка. Развернула экраном к столу и не убрала. Пролистнула историю — вниз, вниз, вниз. Строчки с одним и тем же: продукты, продукты, продукты. Пятница за пятницей.
— С мая. Сорок одна тысяча двести. На еду вам на дачу. С моей карты. За лето.
На кухне стало тихо. Артёмка перестал бегать, встал в дверях с рюкзаком.
— Мам, — сказал он вдруг. — А правда, что бабушка Тома тебя кухаркой зовёт?
Вот оно. Ребёнок сказал вслух то, что взрослые обходили три года.
— Артём! — свекровь дёрнулась. — Иди в комнату!
— Ты сама Люде по телефону говорила, — Артёмка стоял на своём, восьмилетний, честный. — Я слышал. «Наша кухарка опять мало наготовила». Я слышал, бабушка.
Тамара Петровна пошла пятнами.
— Ничего я не говорила. Что за ребёнок, врёт и не краснеет.
Дима стоял между ними и молчал. Смотрел то на сына, то на мать. Извечная мужская поза посреди семейного пожара: замереть и надеяться, что само погаснет.
— Дим, — Оксана убрала телефон. — С этой пятницы я не готовлю на всех. Я готовлю на тебя и Артёмку, если хочешь. На Люду, на Валеру, на маму — не готовлю. Пусть везут своё.
— Оксан, ну это же неудобно, — Дима поморщился. — Все привыкли, что у нас общий стол.
— Общий стол, — сказала Оксана. — За мои деньги. И мою бессонницу.
— Слыхал? — свекровь всплеснула руками. — Слыхал, как она деньги считает? Копейки под нос тычет. Я тебя, Оксана, в семью приняла, а ты? Жлобиха. Настоящая жлобиха. Люда за такое бы со стыда сгорела.
— Приняли в семью, — Оксана посмотрела на неё ровно. — В мою квартиру. Которую я на бабушкины деньги купила. До Димы.
— Опять квартира, — свекровь дёрнула плечом. — Дима тебе ремонт делал. Забыла?
— Триста тысяч на ремонт, — Оксана кивнула. — Помню. А квартира — три двести. От бабушки. Из Скуратово. Добрачная. Это, Тамара Петровна, при разводе не делится. На всякий случай — чтоб вы знали.
Свекровь осеклась. Про развод она не думала. Она думала, что дом сына — навсегда её территория, где она хозяйка, а невестка — кухарка при кухне.
— Да кто про развод-то, — она заторопилась, голос сел на кроткую ноту. — Я про то, что семью бросать нельзя. Отец ждёт, Люда с детьми едет. Что я им скажу — оливье не будет, потому что Оксана пожадничала?
— Скажите правду, — Оксана взяла полотенце, повесила на крючок. — Скажите: Оксана больше не кухарка. Люда пусть крутит свой салат сама.
Телефон свекрови зазвонил. Люда. Тамара Петровна схватила трубку, отвернулась к окну, но кухня маленькая — слышно всё.
— Люд, тут беда, — зашипела свекровь, думая, что тихо. — Эта наша расщедрилась, салат не сделала. Ты своё вези. И огурцов прихвати, а то на её банку не рассчитывай больше. Совсем берега попутала, деньги мне в лицо тычет, чек какой-то. Да, да. При ребёнке скандал устроила. Кухарка, а гонору-то, гонору.
Кухарка. Опять вслух. При Диме, при Артёмке.
Оксана не сказала ничего. Просто стояла и смотрела на мужа. И Дима — впервые — услышал. Не Оксанины слова, а материн голос. Своё же слово из чужого рта.
Дима подошёл к матери. Тихо взял у неё телефон из руки. Поднёс к уху.
— Люд, это я. Не надо огурцов. И салата не надо. Мы вдвоём с Артёмкой приедем. На рыбалку. — И отключил.
Тамара Петровна уставилась на сына.
— Ты чего это?
— Собирайтесь, мам, — сказал Дима. — Я вас на автовокзал отвезу. К Люде поедете, раз к нам не хотите по-человечески.
Свекровь села на табурет. Не дошла до двери — села, будто ноги подкосились. Открыла рот, закрыла. Кольца на пальцах блеснули.
— Значит, из-за бабы… мать родную…
— Не из-за бабы, — сказал Дима. — Из-за кухарки. Которой у нас больше нет.
Он вышел в прихожую собирать сумку. Одну. На двоих.
Прошло две недели.
Тамара Петровна к ним больше не приезжала. Люда позвонила один раз — не Оксане, Диме — и долго выясняла, «кто теперь будет на дачу готовить», потому что «самой крутить на семь человек тяжело, а Валера только окуней ловит и в мангал не лезет». Дима ответил, что это не его проблема, и что Оксана, если захочет, приготовит на себя и на них двоих, а остальные — как раньше жили без Оксаны, так и дальше проживут. Люда бросила трубку.
По даче, как передавала соседка свёкров баба Рая через тот же забор, теперь пусто по выходным: свёкор ловит рыбу один, Тамара Петровна к дочери уехала обиженная, а Люда без чужого стола на дачу тестя больше не рвётся.
Свёкор, кстати, единственный, кто позвонил Оксане сам. Сказал коротко: «Ты, Оксан, не серчай. Я и не знал, что ты на всех одна тянешь. Думал, бабы там как-то по очереди». По очереди. Три года по очереди — и всегда её очередь.
Дима теперь ездит с Артёмкой на рыбалку вдвоём. Берут с собой контейнер котлет — Оксаниных, на двоих, — и термос. Про бабушку Тому Артёмка не спрашивает.
А Оксана в пятницу вечером, когда они уехали, впервые за лето никуда не бежала. Открыла приложение банка, нашла тот платёж за яйца — восемьдесят два рубля — и рядом, в заметке, написала себе: «последний общий чек». Телефон убрала в карман халата. Потом достала одну котлету из холодильника, съела стоя у окна. Одну. И делить её ни с кем было не нужно.
