Муж собирал вещи в субботу утром, и это было обидно само по себе, слишком спокойно и методично с его стороны, как будто уезжал в командировку.
Я стояла в дверях спальни и смотрела, как Гена складывает рубашки. Он их никогда в жизни не складывал, обычно комком запихивал в шкаф, и я потом перевешивала. А тут – аккуратно, стопочкой.
— Зарядку от ноутбука я заберу, – сказал он, не оборачиваясь.
— Забирай.
— И документы из нижнего ящика.
— Забирай.
Он застегнул чемодан, выпрямился и посмотрел на меня. Лицо у него было торжественное. Вот прямо торжественное, как у человека на трибуне.
— Марин, я не хочу врать тебе, я встретил человека. Мне пятьдесят два года, и я впервые чувствую, что живу…
Он это произнес так, будто неделю тренировался перед зеркалом.
— Я не виню тебя, ты хорошая, просто мы уже давно стали… ну, соседями.
Двадцать один год брака, дочь-студентка, ипотека, которую я закрыла своей премией, три его операции, две мои, болезнь его матери, когда я неделю спала на стуле в больнице, а он лежал с температурой. Вот такие соседи.
— Ее зовут Жанна, – добавил он зачем-то. – Она преподает йогу.
Я молча кивнула, потому что если бы открыла рот, оттуда вылетело бы что-то, после чего мне стало бы стыдно, а ему – нет.
Он тихо подхватил чемодан и ушел.
Первые три дня я не плакала, я вымыла все окна в ноябре. Люда высунулась на балкон, посмотрела, как я протираю внешнюю раму, и крикнула:
— Марин, ты чего?
— Да грязные были.
— В ноябре?!
Я не стала объяснять… Потом я разобрала антресоль, сварила десять банок яблочного повидла из тех яблок, которые Гена привез с дачи и свалил в коридоре перед уходом. Яблоки уже подгнивали, и квартира пахла кислым и сладким одновременно.
На четвертый день позвонила дочка Настя.
— Мам, мне папа написал.
— Угу.
— Что он «нашел себя», это что это значит?
— Это значит, он ушел к женщине, которая преподает йогу, дочь.
Настя помолчала.
— Йогу? Папа? Он же не может ногой до колена достать.
— Вот и я об этом!
Мы обе хмыкнули, и это было первое за четыре дня, что отдаленно напоминало нормальную жизнь.
— Мам, ты как?
— Повидло варю.
— Сколько?
— Десять банок.
— Значит, плохо…
Настя знала меня лучше, чем я сама, когда мне плохо, я не пью, не ем шоколад, не рыдаю на диване, я бесконечно готовлю. И чем хуже дела, тем больше еды. Когда отец Гены умер, я за два дня налепила триста пельменей и заморозила их, Гена потом ел их два месяца.
— Мне приехать, мам? – спросила Настя.
— Не надо, у тебя же сессия.
— Мам!
— Насть, я серьезно. Я справляюсь.
На самом деле я не справлялась, но дочери этого знать было не нужно.
***
Через неделю пришел первый привет от новой жизни Гены. Он удалил наши общие фото из соцсетей, почистил свою страничку, море, дача, Настя маленькая, Настя побольше, новогодние столы, его день рождения, где я пекла торт в форме гитары, потому что он в молодости играл. Все это исчезло.
Зато появились новые: Гена в белой льняной рубашке, Гена на фоне каких-то свечей, Гена с закрытыми глазами, ладони сложены перед грудью. Подпись: «Благодарю вселенную за каждый новый день».
Я перечитала три раза. Мой Гена, который за двадцать один год ни разу не сказал слово «вселенная». Который благодарил максимум продавщицу в «Пятерочке» за мелочь, который ненавидел свечи, потому что от них «воняет свадьбой».
Люда позвонила через двадцать минут. Она тоже видела Генин новый стиль в соцсетях.
— Марин, ты села?
— Стою.
— Сядь тогда. Он выложил видео, где делает позу дерева.
— Какого дерева?
— Ну, стоит на одной ноге, в шароварах.
***
Я все-таки заплакала в тот день, от какого-то унижения, которое не могла толком назвать, как будто двадцать один год жизни оказались настолько невыносимыми, что человеку пришлось стать кем-то совершенно другим, чтобы от них отделаться.
Не просто уйти, а обнулить все, включая рубашки, слова, позу тела.
Я была не женой, от которой ушли к другой, а была болезнью, от которой вылечились…
На работе я держалась как главный бухгалтер в строительной фирме, у нас конец года, закрытие, акты сверок, четыре контрагента тянут с документами, один подрядчик вообще пропал. Плакать и раскисать было некогда.
Но в обед Ира из отдела кадров подсела ко мне с контейнером.
— Марин, я не лезу, но ты третий день ешь одно печенье. У тебя все в порядке?
— Не хочу, кусок в горло не лезет.
— Не хочешь есть или не хочешь жить?
Я посмотрела на нее. Ира – женщина прямая, как водопроводная труба, тридцать восемь лет, разведена дважды.
— Есть, – сказала я.
— Тогда ешь мои котлеты, давай!
Я съела две котлеты и почувствовала себя предательски лучше.
— Он к кому ушел? – спросила Ира, не поднимая глаз от своей гречки.
— К йогине.
— К кому?
— Преподавательница йоги, Жанна, кажется.
Ира положила вилку.
— Жанна? Рыжая такая? Студия на Комсомольской?
У меня похолодело в животе.
— Не знаю. Может быть.
— Если рыжая и на Комсомольской, то моя подруга Светка к ней ходила. Три месяца, говорит, та ей за это время продала курсов на восемьдесят тысяч и какие-то палочки для медитации.
Я не знала, что с этим делать. Запомнила и убрала подальше.
***
Дальше были две недели тишины. Гена не звонил, не писал. На Настины сообщения отвечал бодро и коротко, как турист из отпуска. «Все отлично!», «Папа счастлив!», «Скоро увидимся, дочь!».
Дочь. Он никогда не называл ее «дочь». Настя, Настюх, мелкая, ребенок. А тут – дочь, прямо как в пьесе.
Я ловила себя на том, что слежу за его страницей, ненавидела себя за это и все равно заходила. Каждый вечер, как будто ковыряла болячку.
Новые фото появлялись регулярно: смузи в высоком стакане, коврик для йоги с его инициалами, книга с названием «Путь к истинному себе» на подоконнике рядом с кристаллом. Гена, который смеялся над гороскопами и который на мой день рождения подарил мультиварку, сказав: «Зато полезная вещь».
Под каждым фото – комментарии от женщин с цветочками в именах. «Какой вы настоящий!», «Видно, что энергия потекла!», «Вы светитесь!».
Он светился в белой рубашке, с загаром, улыбкой. Я даже подумала, может, он правда счастлив. Может, я двадцать один год держала человека в клетке, а он просто был слишком мягким, чтобы это сказать…
***
На двадцать шестой день – я считала, да, считала, как дура – случилось нечто, чего я не ожидала.
Было воскресенье, восемь утра. Я пила кофе на кухне и разглядывала пятно на потолке, которое Гена обещал закрасить три года. Телефон зазвонил и высветился номер мужа.
— Алло.
— Марин, привет.
Голос был другой, не торжественный, не бодрый, а какой-то обычный и даже чуть сиплый.
— Привет.
— Как ты?
— Нормально.
Пауза. Он дышал в трубку, и я слышала, как он собирается с духом и знала этот звук. Так он дышал, когда просил у тещи денег, когда признавался, что поцарапал мою машину, когда говорил, что опять забыл про родительское собрание.
— Марин, у меня… ситуация.
— Какая?
— Финансовая.
Я медленно поставила кружку на стол.
— Финансовая, – повторила я.
— Ну да. Понимаешь, Жанна… у нее сейчас период расширения, она открывает второе пространство. Ну, зал для практик. И она вложила все свои средства, и мои тоже, и…
Он запнулся.
— И что?
— И там не хватает. Существенно.
Я слушала. Кофе остывал. Пятно на потолке выглядело как карта неизвестного материка.
— Марин, мне неудобно просить.
— Но ты просишь! Ты вообще себя слышишь?
— Сто двадцать тысяч, у тебя же есть. Я верну все через два месяца. Жанна говорит, что второе пространство окупится за…
Я нервно засмеялась в голос, так, что воздуха не хватало. Я смеялась и не могла остановиться. Телефон лежал на столе на громкой связи, и из него доносилось молчание Гены.
— Марин? – голос из телефона. – Марин, ты что?
Я вытерла глаза, отдышалась от нервного хохота. Это заняло минуту.
— Гена!
— Что?
— Ты ушел от меня месяц назад, удалил наши фото. Ты написал дочери, что нашел себя, выкладываешь видео, где стоишь на одной ноге в шароварах. Ты благодаришь вселенную. И через месяц ты звонишь мне в восемь утра в воскресенье попросить сто двадцать тысяч на зал для йоги.
Молчание.
— Ты хотя бы слышишь, как это звучит??
— Марин, это все не так, как ты думаешь. Жанна – она не просто…
— Гена. Я тебе не дам денег
— Но…
— Разговор окончен, — сказала я и нажала отбой.
Руки тряслись от чего-то нового, чему я не знала названия. Может, это была злость, которую я наконец выпустила, может – ясность. А может, я просто впервые за месяц сказала вслух то, что думаю, и не стала после этого извиняться.
***
Через два дня позвонила Настя.
— Мам, папа просил у тебя денег?
— Просил.
— У меня тоже. Пятьдесят тысяч. На какое-то «пространство».
— Ты дала?
— Мам, у меня стипендия одиннадцать тысяч.
— Значит, не дала.
— Я ему сказала, что он совсем офигел. Только другим словом.
Я улыбнулась.
— Мам, а ты как там, нормально? Только честно.
— Насть, я не знаю пока, но на работе я съела целый нормальный обед.
— О, прогресс.
— И мне Ира из кадров предложила ходить в бассейн по вторникам.
— Ты же ненавидишь бассейн.
— Ненавижу, но она обещала, что там буфет с пирожками.
Настя засмеялась, и мне стало немного легче.
***
Неделю спустя Гена написал мне длинное сообщение. Я прочитала его дважды, потому что с первого раза не поверила.
Он писал, что я «застряла в низких вибрациях», что мой отказ помочь – это «проявление эго». Что он не держит на меня обиду, потому что «каждый человек на своем уровне развития». И что Жанна провела для него «сессию прощения», на которой он мысленно отпустил меня «с любовью и светом».
Я двадцать один год стирала его носки, записывала к врачам, оплачивала коммуналку, когда он сидел без работы, делала ремонт в ванной вместе с его братом, потому что сам Гена боялся перфоратора, а теперь он отпускает меня на какой-то сессии.
Я заблокировала его номер, подумала секунду и разблокировала обратно, из-за Насти. Вдруг будет что-то важное. Но смотреть его соцсети больше не стала.
***
Вместо ответа я пошла в бассейн. С Ирой. Бассейн оказался холодным и пах хлоркой. Зато пирожки в буфете были с капустой и яйцом, горячие, с хрустящим тестом. Мы сидели в пластиковых стульях, мокрые, в халатах, и ели эти пирожки.
— Вкусно? – спросила Ира.
— Вкусно.
— Вот и живи дальше.
Это было грубовато и не вовремя, но почему-то попало куда надо.
***
А потом, в начале декабря, случилось кое-что еще. Мне позвонила незнакомая женщина. Голос молодой, нервный.
— Это Марина? Бывшая жена Геннадия?
— Да. Кто это?
— Меня зовут Олеся. Я… я работала у Жанны администратором. В студии. Уволилась вчера.
Я насторожилась.
— И что?
— Я подумала, вам надо знать. Жанна… она это не первый раз делает с мужчинами. Она находит мужчин определенного типа, которым кажется, что они несчастны, которые легко загораются. Ваш муж – третий за два года.
Я села на табуретку в коридоре.
— Третий?
— Первый был Дмитрий, предприниматель. Вложил в студию четыреста тысяч, а когда деньги у него закончились, она его отпустила, как она говорит, «с благодарностью за совместный путь». Второй – Андрей, из Подмосковья. Тот продал машину. Ваш муж… я не знаю, сколько он ей дал, но слышала, как она по телефону обсуждала с кем-то квартиру.
— Какую квартиру?
— Я не уверена, но она говорила, что скоро появится «актив». Что «Гена сам предложит».
Я положила трубку. Потом перезвонила.
— Олеся, почему вы мне это рассказываете?
— Потому что у Дмитрия была жена и двое детей. Когда он остался без денег, жена подала на развод, квартиру они делили через суд, дети до сих пор живут у бабушки. Я тогда промолчала, но второй раз не хочу. Думаю, правильно, что вы будете предупреждены…
Она отключилась.
Я сидела на табуретке в коридоре и смотрела на стену, где раньше висела наша фотография.
Квартира записана на меня. Мы покупали ее в две тысячи девятом, я вложила все наследство от бабушки, и оформили на меня. Гена тогда не спорил, говорил: «Тебе спокойнее будет», ипотеку закрыла своими премиями.
Теперь мне действительно было спокойнее.
Но все равно внутри все сжалось от понимания, какая простая и противная схема работает с человеком, которого я знала двадцать один год.
Я позвонила юристу уточнить и проконсультироваться по квартире и на следующий день сама подала на развод.
Гена узнал через неделю и сразу позвонил мне.
— Марин, что ты делаешь?
— Развожусь.
— Но мы могли бы… мирно…
— Мы и разводимся мирно.
— Я думал, мы поговорим, разделим, как взрослые люди…
— Разделим что, Гена? Мою квартиру?
Пауза.
— С чего ты взяла…
— Гена, мне теперь уже все равно, ты свой выбор сделал и я тебя желаю счастья…
И повесила трубку.
***
В январе, уже после Нового года, Настя приехала на каникулы. Мы сидели на кухне и ели оладьи.
— Мам, папа мне написал.
— Что?
— Что Жанна оказалась «не тем человеком», что он «разочарован, но благодарен за опыт».
Настя показала переписку. Гена писал, что живет теперь у друга Сереги, спит на раскладушке, что Жанна забрала все деньги, которые он перевел на ремонт зала. Что зал она оформила на себя и что он «чувствует пустоту».
— Он попросил вернуться? – спросила я.
— Не прямо, но намекнул, что ему «нужна поддержка близких».
Настя посмотрела на меня.
— Мам, ты что будешь делать?
Я отломила кусок оладья.
— Ничего.
— В смысле?
— В прямом. Это его жизнь, Насть. Он взрослый мужик, он выбор сделал, теперь пусть разбирается.
— А если он…
— Если он придет ко мне и скажет, что ему негде жить, я дам ему телефон риелтора. Если попросит денег – нет. Если попросит прощения – приму, но это ничего не изменит.
Я не вещь, которую можно положить на полку и забрать обратно, когда на новой полке стало неудобно.
Настя жевала оладью и смотрела на меня. Долго.
— Мам, ты реально изменилась.
— Нет. Я просто перестала делать вид, что все это нормально, Насть.
***
В феврале я случайно встретила Гену. В «Пятерочке», он стоял в очереди с корзиной: пачка пельменей, хлеб, кефир. Похудел, рубашка мятая, не белая.
Он увидел меня и замер. Я подошла сама, не знаю зачем.
— Привет.
— Привет, Марин.
Он выглядел не несчастным, а каким-то помятым, невыспавшимся, как после командировки.
— Как ты? – спросил он.
— Нормально.
— На работе все хорошо?
— Да.
Он переступил с ноги на ногу, как делал, когда хотел что-то сказать, но не решался.
— Гена, не надо.
— Что не надо?
— Того, что ты сейчас собираешься сказать.
Он опустил глаза.
— Я просто хотел сказать, что ты была права…
— Я знаю.
Я заплатила за свой кефир и вышла.
На улице было холодно, ветер дул в лицо, и я шла домой быстро, потому что нужно еще было готовить ужин. А еще потому что если бы я пошла медленнее, я бы начала думать о том, как он стоял в этой очереди в мятой рубашке, один, с пельменями.
И о том, что он все-таки человек, которого я любила двадцать один год, и что это никуда не делось. Просто теперь лежит в том месте, куда я больше стараюсь не заглядывать.
