– У мамы, конечно, котлеты помягче.
Кирилл сказал это с набитым ртом, даже не глядя на Алину. Она стояла у плиты с лопаткой в руке и сначала решила, что ослышалась. В сковороде еще шипело масло, на столе лежал нарезанный огурец, за окном уже темнело. Обычный будний вечер с тех пор, как несколько месяцев назад они окончательно перевезли его вещи к ней.
– Что? — спросила она.
– Да ничего. Вкусно, просто у мамы они как-то нежнее.
Он улыбнулся, будто сказал пустяк. Даже руку протянул, погладил ее по бедру, проходя к холодильнику за горчицей.
– Ну не дуйся. Я просто сравнил.
Просто сравнил, и как будто придраться не к чему. Но ужин, на который она неслась после работы, сразу стал каким-то кривым, как детский рисунок на фоне чужой правильной картинки.
Через два дня разговор зашел про суп.
– Мама, знаешь, зелень в самом конце кидает, и лавровый лист тоже. Тогда вкус другой.
Еще через день он ткнул вилкой в макароны.
– Ты их переварила. А я привык, что дома они потверже.
Дома. Он уже называл домом и свою мать, и квартиру Алины, как ему было удобнее, Алина сначала отшучивалась.
– Может, мне твоей маме позвонить и взять мастер-класс по зелени?
– Да ладно тебе, — усмехался Кирилл. — Что ты сразу заводишься! Я же не ругаюсь.
Он и правда не ругался, говорил ровно, почти мягко, будто подкидывал к ней с маленькие камешки. Один в день, иногда два, и со стороны ничего, а ходить уже тяжело.
Они начали жить вместе в начале осени. Снаружи все выглядело как у взрослых нормальных взрослых людей, ей тридцать пять, ему тридцать девять, оба уже не студенты, оба с работой, со своими привычками и с усталостью. Алина работала в логистике, часто задерживалась, телефоны у нее могли разрываться и в восемь вечера, и в семь утра. Кирилл – в страховании, одевался аккуратно, любил порядок и говорил спокойным голосом даже тогда, когда хотел задеть.
Поначалу Алине это в нем даже нравилось. После прежних отношений и мужчины, который из-за любой мелочи сразу поднимал тон, Кирилл казался надежным и сдержанным. С ним можно было не бояться сцены в магазине из-за сметаны не той жирности.
Сцены и правда не было, но было другое:
– Рубашки мама гладит ровнее.
– Я привык ужинать пораньше.
– У нас дома сковородку на ночь на плите не оставляли.
– Полотенца лучше развешивать сразу, а не копить в ванной.
Каждая фраза сама по себе была вроде бы ерундой, но они уже шли не по одной, а цепочкой. И самое мерзкое, что Кирилл всегда оставлял себе место для оправдания.
– Алина, да я просто сказал.
– Ты все воспринимаешь в штыки!
– Разве нельзя что-то обсуждать, мы же живем вместе?
– Не надо делать из меня чудовище!
Он говорил это с таким лицом, будто именно она вносит в дом ненужный жар, а он только вежливо делится опытом, накопленным рядом с идеальной Ниной Аркадьевной.
Про мать он вспоминал легко и часто, и все время через нее мерил быт:
– Мама всегда с вечера знает, что будет на завтрашний ужин.
– Мама не любит, когда хлеб лежит не в хлебнице.
– У мамы в прихожей никогда обувь не стоит как попало.
– Может, тебе тогда и жить у вас дома? — сказала Алина как-то вечером, когда он в очередной раз переставил соль и заметил, что у его матери все поудобнее.
Кирилл усмехнулся.
– Ну вот, ты опять!
– А что опять?
– Я просто сравнил.
Она тогда промолчала, пошла в комнату, открыла шкаф и минут пять перекладывала джинсы с одной полки на другую, потому что от этих его слов уже звенело в висках.
Потом вернулась на кухню, будто ничего не было, так она и жила этот месяц: то сглаживала, то шутила, то молчала. Ей самой не нравилось, что она реагирует как натянутая струна на такую вроде бы мелочь, скажи кому — засмеют. Ну сравнил мужик котлеты с мамиными, велика трагедия, но у нее дома от этих котлет уже становилось нечем дышать.
***
В пятницу Алина очень вымоталась на работе: с утра сорвалась поставка, потом клиент перепутал даты отгрузки, потом водитель отключил телефон, потом в офисе выключился интернет, и к вечеру у нее так гудела голова, что она на парковке не сразу вспомнила, в какой ряд поставила машину.
Она поднялась на свой этаж с пакетом из магазина, плечом толкнула дверь и еще в прихожей услышала, как на кухне двигают стул. Кирилл был дома.
– Ты рано, — сказала она.
Кирилл сидел за столом и листал что-то в телефоне, перед ним стояла пустая тарелка и чашка. Алина положила пакет на пол, стянула туфли и на секунду прислонилась ладонью к стене. Ноги гудели так, будто она весь день таскала не документы, а кирпичи.
– Я купила курицу, сейчас быстро…
– И это у нас ужин? — перебил Кирилл и посмотрел на пакет.
– А что не так?
– Ничего. У мамы я уже поел нормально днем, и думал, дома тоже будет что-то человеческое.
Алина не сразу подняла голову.
– Ты поел у мамы?
– Ну да. Я мимо проезжал, заехал пообедать.
– И ты все равно сейчас предъявляешь мне за ужин?
Он пожал плечами.
– А что, я теперь и сказать ничего не могу?
– Ты сейчас серьезно, Кир?
– Абсолютно! Я не понимаю, почему нельзя заранее продумать, что у нас будет на ужин, Алин. Это так сложно?
Она смотрела на него и чувствовала, как усталость с головы сползает ниже, в руки, в горло, и там уже не просто давит, а трясет злостью изнутри.
– То есть ты поел у мамы «нормально», как ты выразился, пришел домой, увидел меня после двенадцати часов на работе и решил, что самое время ткнуть меня в то, что дома не накрыт ужин как в столовой?
– Не начинай, Алина!
– Нет, это ты не начинай!
Кирилл отложил телефон и выпрямился.
– Я вообще-то не прошу ничего невозможного.
– Невозможного?
– Да. Обычная бытовая жизнь, люди живут вместе, готовят, следят за домом.
– Вот именно, люди живут вместе, — повторила Алина. — Вместе, Кирилл! Не один приходит и оценивает, как второй справился, чувствуешь разницу?
Он поморщился.
– Ну вот, опять эти интонации…
– А у меня уже других нет! Ты меня месяц этим достаешь! У мамы мягче, у мамы горячее, у мамы зелень свежая. Мама твоя, между прочим, не работает в логистике по десять часов, а я работаю и прихожу домой отдыхать, а не на конкурс борщей!
– Не надо истерить!
– Я и не истерю.
– Очень похоже.
– Истерика была бы, если бы я сейчас тарелку тебе на голову надела, а я пока только словами говорю!
Он замолчал на секунду, потом сказал холоднее:
– То есть я у тебя кто теперь, паразит?
– Нет. Но ты ведешь ты себя как человек, который перепутал женщину с мамой.
Тут у него сразу изменилось лицо, как у человека, который решил, что его оскорбили несправедливо.
– Все ясно.
– Что тебе ясно?
– Нормально заботиться о мужчине теперь называется «перепутал с мамой.»
– Забота и обслуживание — это разные вещи, Кирилл.
– Это ты так решила?
– Нет, это жизнь так устроена.
Она все-таки достала курицу, но руки тряслись так, что пакет не открывался. Кирилл смотрел на нее несколько секунд, потом встал.
– Ладно. Не хочешь разговаривать нормально, не надо.
И ушел в комнату, а через минуту оттуда заверещал телевизор, очень громко, почти на зло.
Алина стояла посреди кухни с этой курицей в руках и вдруг почувствовала, что сейчас либо заплачет, либо начнет швырять об стену что попало. Она положила пакет обратно в холодильник, выключила свет и тоже ушла, только не в комнату, а в ванную. Там села на край ванны и долго растирала ладонями лицо, чтобы хоть немного упокоиться и куда-то деть эту дрожь.
***
На следующий день Кирилл вел себя почти прилично, с утра сам сходил за хлебом и даже спросил:
– Тебе кефир взять?
Алина кивнула, не глядя на него. Ей хотелось верить, что вчерашний разговор все-таки дошел до него.
Днем они ездили в магазин за всякой мелочью для дома, говорили про сериал, про пробки, про соседей сверху, которые опять что-то сверлили. Вечером вместе посмотрели две серии и даже не поругались.
И эта тишина ее почти обманула.
В воскресенье утром Кирилл открыл шкаф и через минуту сказал из спальни:
– А светлая рубашка не поглажена?
Алина сидела на кухне, пила кофе и пыталась доделать в телефоне таблицу, которую ей скинули с работы еще ночью.
– И?
– Мне в ней завтра ехать!
– Погладь.
Он появился в дверях с рубашкой на плечиках.
– Алина, ну ты же знаешь, что я с утюгом…
– Что?
– Ну не люблю я это.
– Я тоже не люблю.
Он посмотрел на нее так, будто она вдруг заговорила по-китайски.
– Ты серьезно сейчас?
– Абсолютно.
– Я же тебя по-человечески попросил.
– А я тебе по-человечески ответила. Ты взрослый мужчина, и утюг не кусается.
Кирилл положил рубашку на спинку стула.
– Ты в последнее время разговариваешь со мной как с чужим…
– Потому что мы ве обсудили про обслуживание.
– Вот опять.
– Не опять, а все еще.
– Ты даже из мелочи делаешь историю!
– Мелочь — это один раз. А когда мне каждый день рассказывают, что у мамы все лучше, это уже не мелочь, Кир.
Он сел напротив нее и сцепил руки в замок.
– Нормально — это заботиться о мужчине.
– Кирилл, я сейчас в воскресенье утром сижу с рабочей таблицей, потому что у нас завал, а ты стоишь надо мной с рубашкой, как школьник перед мамой!
– А ты, значит, уже заранее решила, что я тут приживала?
– Мне надоело это обслуживание под видом отношений, правда. Я очень устала.
– Все с тобой ясно. Как только начали жить вместе, сразу полез твой характер.
– А ты думал, я до пенсии буду кивать на твою маму и доказывать, что тоже умею гладить? Зачем мне это?
Он встал, забрал рубашку и вышел, ничего не ответив. Из комнаты через какое-то время донеслось шипение утюга. Алина сидела над таблицей и вместо цифр видела перед глазами только его спину в дверях и это дурацкое «с тобой все ясно».
***
На работе в понедельник она поймала себя на том, что никак не может сосредоточиться, да и голова была мутная и постоянно кружилась.
– Ты не заболела? — спросила коллега Оксана.
– Нет.
– Вид у тебя странный.
– Просто дома у меня слишком «весело.»
Оксана остановилась.
– Опять твой новый парень права качает?
– Не начинай ты тоже, Оксан!
– Я и не начинаю, я просто вижу…
Алина хотела сказать, что все не так страшно, что люди притираются, что у каждого свои привычки, но вместо этого только усмехнулась и полезла в сумку за таблеткой от головы. В обед она не смогла доесть салат, руки немного дрожали, и ее это даже разозлило. Не хватало еще, чтобы какой-то спокойный любитель маминых котлет довел ее до трясучки.
Вечером дома Кирилл сначала молчал, ходил по квартире, звенел ключами, зачем-то перекладывал бумаги на полке в прихожей. Алина достала из холодильника курицу, ту самую с пятницы, решила запечь с картошкой, пока не испортилась, все делала быстро, почти не глядя по сторонам.
Кирилл вошел на кухню и остановился у двери.
– Полотенце опять на стуле!
– И что?
– Ничего. Просто можно было бы в ванную его повесить.
– Возьми и повесь, у тебя же есть руки!
– Алина!
– Что Алина?
Он подошел ближе.
– С тобой невозможно стало разговаривать в последнее время!
– Наконец-то мы в чем-то солидарны.
– Я спокойно говорю…
– Ты спокойно выедаешь мне мозг, да, каждый день.
Кирилл даже отшатнулся.
– Ну вот. Уже и мозг я выедаю.
– А что ты делаешь?
– Я пытаюсь наладить обычные бытовые вещи!
– А мне кажется, ты пытаешься сделать так, чтобы я жила как твоя мама, готовила как твоя мама, гладила как твоя мама и угадывала, что тебе нужно, до того как ты сам рот откроешь.
Он засмеялся коротко, без веселья.
– Слушай, ну это уже бред.
– Бред — это взрослый мужик, который не может погладить себе рубашку и приходит мне рассказывать, что дома полотенце не там лежит!
– Не надо утрировать!
– Не надо делать из меня дуру!
Курица уже пахла из духовки, Кирилл стоял напротив Алины ровно, гладко выбритый и раздражающе спокойный. И в этом спокойствии было столько уверенности, что он опять сейчас прижмет ее словами к стенке, что у нее внутри что-то резко оборвалось.
Она молча вышла из кухни, прошла в спальню, открыла шкаф и достала с верхней полки его спортивную сумку.
Кирилл сначала даже не поверил.
– Ты что делаешь?
Алина вернулась в комнату, положила сумку на кровать, распахнула молнию и начала быстро складывать внутрь его футболки, зарядку от телефона, джинсы, все, что попадалось под руку…
– Алина.
– Что?
– Ты с ума сошла?
– Нет. Я устала, все, не могу больше это слушать и в этом жить, не могу!
Он подошел ближе, но не коснулся ее.
– Из-за полотенца?
– Да не из-за полотенца!
– Тогда из-за чего весь этот цирк?
– Из-за нескольких месяцев, когда я у тебя каждый день хуже твоей мамы!
Она запихнула в боковой карман таблетки от аллергии, которые он всегда забывал, и сама от этого движения чуть не рассмеялась. Даже сейчас собирала его, как ребенка в лагерь.
Кирилл увидел таблетки и вспыхнул.
– Ты вообще себя слышишь?
– Прекрасно слышу.
– Я тебя просил всего лишь…
– Нет, Кирилл. Ты не просил, в том и дело, ты все это время лепил из меня удобную домашнюю вторую мать, только у тебя не вышло.
Она застегнула молнию и поставила сумку на пол у двери.
– Хочешь, чтобы о тебе заботились как мама? Тогда и живи у мамы.
Она сказала это спокойно, и Кирилл растерялся сильнее, чем если бы она орала.
– Да пожалуйста! — бросил он через секунду. — Думаешь, я пропаду?
– Нет.
– Сама потом позвонишь.
– Не уверена.
Он еще постоял, как будто ждал, что она сейчас одумается, начнет объяснять, плакать, снимать остроту, но Алина только отошла в сторону, освобождая проход. Тогда он схватил сумку, куртку, ключи и вышел.
Алина осталась одна.
На кухне в духовке пересохла курица. Таймер давно молчал. Она выключила, достала противень и машинально ткнула вилкой в грудку. Жесткая. Ну конечно, у его мамы, наверное, сочнее.
От этой мысли ее передернуло, она поставила противень на плиту, села на табурет и только тогда почувствовала, какая в квартире тишина. Никто не ходит, не замечает полотенце, не спрашивает про рубашку, не сравнивает огурцы с мамиными. И вместо облегчения сначала пришла пустота, почти оглушительная…
Она сидела так минут десять, потом встала и убрала его тапки из прихожей в шкаф, чтобы не маячили перед глазами.
***
Первый вечер она никому не писала, ни подругам, ни ему. Телефон пару раз вздрагивал от рабочих сообщений, Кирилл молчал. Видимо, был уверен, что она должна остыть первой. Алина тоже молчала и неожиданно для себя нормально уснула, без того, чтобы среди ночи просыпаться и прислушиваться, не идет ли он на кухню с очередным замечанием наготове.
На второй день он тоже не позвонил, зато ближе к обеду высветился номер Нины Аркадьевны. Алина несколько секунд смотрела на экран, потом все-таки ответила.
– Да.
– Алина, добрый день.
– Здравствуйте.
– Ну что у вас опять случилось?
Голос у Нины Аркадьевны был ровный, суховатый, с той спокойной уверенностью, с какой говорят люди, давно знающие, как устроена правильная жизнь.
– У нас ничего, — сказала Алина. — Кириллу у вас спокойнее и лучше.
– Он, конечно, непростой человек, — вздохнула Нина Аркадьевна. — Но мужчины любят заботу.
Алина закрыла на секунду глаза.
– Любят.
– Ну вот, надо же это понимать.
– Понимать надо многое.
– Вы, молодые женщины, сейчас все как-то очень резко решаете. Семья — это терпение.
– А еще?
– В каком смысле?
– Ну терпение, еще что? Умение гладить рубашки? Угадывать, когда сынок проголодается?
На том конце возникла короткая пауза.
– Алина, вы говорите с раздражением!
– А как мне говорить?
– Спокойнее, Кирилл всегда был домашний, ему нужен уют.
И в этот момент издалека, не в трубку даже, а фоном, раздался голос Кирилла:
– Мам, а мои таблетки где?
Алина сначала прижала пальцы ко лбу, потом невольно хмыкнула.
Нина Аркадьевна, видимо, отстранила телефон и крикнула в сторону:
– В ящике, справа, где всегда лежат!
Потом вернулась к разговору, будто ничего не произошло.
– Так вот. Мужчине важно, чтобы о нем думали.
– Ясно, — сказала Алина.
– Вы не обижайтесь, просто это мужская природа.
– Нет, Нина Аркадьевна, это не природа, а привычка.
И отключилась раньше, чем та успела ответить.
После этого разговора ей стало даже легче. Эта реплика про таблетки все поставила на свои неприятно точные места: Кирилл и правда не притворялся. Он всерьез жил так, будто рядом с ним всегда должна быть женщина, которая знает, где у него что лежит, какой суп он любит и когда ему подать выглаженную рубашку. Просто сначала это была мать, потом он решил, что роль можно передать дальше, как аккуратно сложенное полотенце.
На третий день вечером он пришел сам.
Без цветов, без торта, без покаянного лица. Просто позвонил в дверь, и Алина, увидев его в глазок с той же спортивной сумкой в руке, почему-то не удивилась. Она открыла дверь и отступила.
Кирилл вошел, поставил сумку в прихожей и огляделся так, будто проверял, все ли на месте.
– Ну что, — сказал он. — Мы будем как взрослые люди договариваться?
– Давай.
– Я не хочу жить у мамы.
– Я тоже не хочу жить с человеком, который ищет здесь вторую маму.
Он дернул щекой.
– Опять ты за свое.
– Нет. Вопрос не закрыт, это все еще про то же самое.
– Я не просил ничего запредельного! — сказал он. — Нормальный быт.
– Ты просил, чтобы я тебя обслуживала и не возмущалась.
– Громкие слова.
– Точные.
Он вздохнул, опустил глаза на сумку, потом снова посмотрел на нее.
– Хорошо, Алин, допустим, я где-то перегнул.
– Где-то?
– Да не цепляйся!
– Я теперь буду цепляться, — сказала она. — На берегу, чтобы потом не было твоего любимого «я просто сравнил.»
Он усмехнулся, но уже не так уверенно.
– Даже так?
– Да, даже так.
Она указала на сумку.
– Поставь у стены и слушай.
Кирилл поставил сумку туда, куда она кивнула. Так послушно, что это ее даже немного насторожило, но Алина не смягчилась. Она слишком хорошо помнила, как последние недели просыпалась ночью, потому что вечером он опять успел испортить настроение одной своей фразой.
– Первое. Ты больше не сравниваешь меня со своей матерью. Ни в еде, ни в быту, ни в чем вообще.
Он открыл рот, но она подняла ладонь.
– Второе. Все, что ты можешь сделать сам, ты делаешь сам. Рубашки, таблетки, полотенца, хлеб, ужин, если пришел раньше.
– Я и так…
– Нет, не так. Я слышала только, как у мамы лучше.
Он помолчал.
– Третье. Если я прихожу уставшая, ты не оцениваешь, что на столе. Ты открываешь холодильник и включаешь голову.
– А если я просто что-то скажу?
– Тогда ты вспоминаешь, где живет Нина Аркадьевна.
Он коротко выдохнул.
– Сурово.
– Как есть.
Алина сделала шаг назад и прислонилась к стене. Она не собиралась смягчать голос, и это, кажется, Кирилла, наконец, сбивало по-настоящему. Он привык, что женщина либо оправдывается, либо плачет, либо шумит. А она стояла спокойная, усталая и злая ровно настолько, чтобы не сдать назад.
– И последнее, — сказала она. — Еще один месяц такого капанья по мозгам, и ты съезжаешь уже без обсуждений не на вечер, а насовсем.
– Ты прям все расписала!
– Да.
– И что, если я сейчас скажу, что ты перегибаешь?
– Тогда разворачиваешься и идешь туда, где котлеты нежнее.
Он молчал дольше, чем обычно. В подъезде кто-то прошел, щелкнул лифт. Кирилл опустил плечи. Впервые за все это время он выглядел не обиженным, а сбитым с толку, как будто привык, что его тихая манера всегда работает, а тут она вдруг дала сбой.
– Ладно, — сказал он. — Я тебя услышал.
– Этого мало.
– А что еще?
– Жить по-другому.
Он посмотрел на нее внимательно, будто примерял, шутит она или нет. Потом перевел взгляд на сумку у стены.
– То есть я могу зайти?
– Если согласен.
– А если нет?
– Еще раз напоминаю: твоя мама кормит хорошо.
Кирилл отвел глаза первым, потом медленно снял обувь, поставил ее ровно у стены, будто демонстративно показывал, что способен на самообслуживание.
Он сам поднял сумку, занес в комнату и вернулся.
– У тебя есть что-нибудь поесть? — спросил он, и в этой фразе еще оставалась старая привычка, почти автоматическая.
Алина посмотрела на него.
Кирилл помолчал секунду, потом кивнул сам себе, открыл холодильник и достал контейнер с гречкой.
