Нина прожила с Геннадием тридцать четыре года. Терпела, молчала, варила борщ по субботам. А потом вызвала мастера и сменила замки, пока муж был у той женщины.
Нина стояла у окна и считала фонари. Семь штук от подъезда до поворота. Когда-то она считала их вместе с дочкой, пока та ждала папу с работы.
Геннадий не приходил с работы уже третий час. Телефон не отвечал. Борщ на плите остыл, покрылся тонкой плёнкой, и Нина накрыла кастрюлю крышкой. Не потому что берегла. Просто не хотела смотреть.
— Мам, ты чего не ешь? — позвонила Жанна из Калуги.
— Не голодная.
— А папа где?
— На работе задержался.
Нина нажала отбой и положила телефон экраном вниз. Врать дочери было привычно. Как мыть посуду или заправлять постель.
Ей было пятьдесят восемь. Рост метр шестьдесят два, худые запястья, короткая стрижка с проседью, которую она перестала закрашивать два года назад. Геннадию это не понравилось. Он сказал: ты как старуха. Она промолчала. Пошла в ванную и посмотрела на себя в зеркало долго, минуты три, пока не зазвонил чайник на кухне.
Геннадий был на четыре года старше. Широкие плечи, но уже сутулые. Живот, который он втягивал при соседках. Привычка щёлкать пальцами, когда нервничал, и говорить «ладно-ладно» дважды, будто одного раза мало.
Они прожили вместе тридцать четыре года. В однокомнатной квартире на Ферганской, потом в двушке на Рязанском, потом здесь, в трёшке, которую Нина нашла сама, сама оформила ипотеку, сама выплачивала, когда он полгода сидел без работы и пил пиво перед телевизором, объясняя это словом «кризис».
Квартира была записана на неё. Это важно. Но тогда она об этом не думала.
Первый раз она заподозрила в марте. Не из-за запаха духов, не из-за волоса на пиджаке. Из-за улыбки. Геннадий улыбался телефону так, как не улыбался ей лет пятнадцать. Мягко. С предвкушением. Как человек, которому написали что-то тёплое.
Нина резала лук. Нож соскользнул, она порезала палец, и кровь капнула на разделочную доску. Геннадий не заметил. Он сидел на диване в носках и листал экран вверх-вниз, вверх-вниз.
— Гена.
— А?
— У тебя всё нормально?
— Ладно-ладно, нормально.
Он даже не поднял голову. Нина обмотала палец бумажным полотенцем и продолжила резать. Лук жёг глаза, и это было удобно.
В апреле она нашла переписку. Искала номер сантехника в его контактах, потому что свой телефон оставила в магазине, а трубу прорвало в ванной. Геннадий был на работе. Планшет лежал на тумбочке.
Контакт назывался «Олег (насос)». Нина открыла, потому что подумала: может, это тот самый сантехник. Но Олег (насос) писал вещи, которые сантехники обычно не пишут.
«Скучаю по тебе, медвежонок.»
«Когда приедешь? Я купила то бельё.»
«Твоя Рита.»
Нина прочитала сорок семь сообщений. Она считала. Потом закрыла планшет, положила его ровно на то же место и пошла в ванную. Труба всё ещё текла. Вода капала на кафельный пол, и этот звук, мерный, ровный, как метроном, почему-то успокаивал.
Она просидела на краю ванной двадцать минут. Ноги замёрзли. Пальцы на левой руке мелко дрожали, и она сжала их в кулак, потом разжала, потом снова сжала. Будто проверяла: работают ли.
Рита. Нина узнала это имя позже, через неделю, когда позвонила со своего телефона по номеру «Олега (насоса)». Трубку взяла женщина с мягким, чуть хрипловатым голосом. Нина молча послушала «алло, алло, кто это?» и повесила трубку.
Голос был молодой. Лет сорок, может, тридцать пять.
Нина зашла в ванную, открыла кран и умылась холодной водой. Полотенце пахло стиральным порошком, тем самым, который она покупала по акции в «Пятёрочке». Всё вокруг было привычным. Плитка с трещиной у зеркала. Жёлтый коврик. Щётка Геннадия в стакане рядом с её щёткой.
Она убрала его щётку в шкафчик. Не выбросила. Просто убрала.
Май прошёл странно. Нина ходила на работу в поликлинику, где вела регистратуру уже одиннадцать лет. Записывала пациентов, выдавала талоны, отвечала на звонки. Коллега Тамара Васильевна, семидесяти двух лет, с крупными руками и привычкой стучать ручкой по столу, заметила первой.
— Нин, ты чего такая?
— Какая?
— Тихая. Тише обычного.
— Давление, наверное.
— Давление у тебя всю жизнь сто десять на семьдесят. Не ври мне, я тебя двенадцать лет знаю.
Нина улыбнулась. Не потому что было смешно. Потому что Тамара Васильевна действительно знала её лучше, чем муж. И это было не грустно, а просто правда.
— Тамар, а вы когда поняли, что ваш Виктор Палыч вам врёт?
Тамара перестала стучать ручкой. Посмотрела поверх очков, как смотрят рентгенологи на снимок, который показал то, чего не ждали.
— А ты сядь.
Нина села.
— Когда поняла? Когда он стал приходить трезвым. Раньше выпивал после работы, а тут вдруг перестал. Я обрадовалась. А потом сообразила: он не домой шёл трезвым. Он к ней шёл трезвым. Для неё старался.
Тамара помолчала. Ручка лежала на столе без движения.
— Нин, он?
— Он.
— Давно?
Нина пожала плечами. Это был единственный жест, который она себе позволяла.
Геннадий стал аккуратнее. Подстригся, купил новый ремень, начал пользоваться одеколоном, которого Нина раньше не видела. Флакон стоял в ванной на полке, тёмно-синий, с надписью латиницей.
Она понюхала. Пахло кедром и чем-то цитрусовым. Геннадий раньше не отличал одеколон от освежителя воздуха.
— Ты куда сегодня? — спросила она за ужином.
— К Петрову. Помочь с гаражом.
Он врал спокойно. Нож и вилка двигались размеренно, и он даже жевал неторопливо, будто репетировал расслабленность. Нина смотрела на его руки. Те самые руки, которые тридцать четыре года назад держали её за талию на танцах в заводском клубе. Широкие ладони, короткие пальцы. Обручальное кольцо врезалось в безымянный палец, потому что он поправился, а снимать не хотел. Или не мог.
Или ей так казалось.
— Картошка вкусная, — сказал он.
— Спасибо.
Она встала, собрала тарелки. Горячая вода из крана обжигала, но она не убрала руки. Боль была конкретная. Понятная. Не то что всё остальное.
Июнь. Нина начала планировать. Не бросать, не скандалить, не плакать в подушку. Планировать. Она зашла на сайт Госуслуг и проверила, кто собственник квартиры. Она. Перечитала кредитный договор, который хранила в синей папке на антресолях. Ипотека закрыта в 2019-м. Никаких обременений.
Позвонила юристу. Не подруге, не сестре. Юристу. Нашла номер через интернет, выбрала женщину, потому что не хотела объяснять мужчине.
— Если квартира моя, он может жить в ней без моего согласия?
— Вы в браке?
— Да.
— Зарегистрирован по этому адресу?
— Да.
— Тогда имеет право проживания. Но это можно оспорить. Вы хотите подробнее?
— Пока нет. Спасибо.
Нина записала информацию на листок и спрятала его в ту же синюю папку. Между кредитным договором и свидетельством о собственности.
Она не торопилась. Тридцать четыре года научили её одному: спешка портит всё.
Жанна приехала в середине июня. Стояла в прихожей, снимала кроссовки, и квартира пахла её духами, лёгкими, ягодными, совсем не такими, к каким привыкла Нина.
— Мам, я на два дня. Егор в командировке, я подумала: поживу у вас.
— Хорошо.
— А папа?
— Работает.
Жанна посмотрела на мать внимательно. Ей тридцать два, рыжие волосы (от бабушки), россыпь веснушек через переносицу, привычка грызть колпачок ручки. Она работала бухгалтером в Калуге и всё считала: деньги, дни, чужие настроения.
— Мам, у тебя глаза красные.
— Ветер на улице.
— В июне.
— Бывает.
Жанна не стала спорить. Она прошла на кухню, открыла холодильник, достала кефир и села за стол. Кухня была маленькая, девять метров, но Нина умудрилась разместить здесь всё: стол, четыре стула, холодильник, шкаф для посуды и полку с банками для круп. Банки стояли по размеру, от большой к маленькой. Геннадий когда-то шутил: ты и похороны свои по ранжиру выстроишь.
Сейчас эта шутка не казалась смешной.
Жанна пила кефир мелкими глотками и смотрела в окно. Во дворе мальчишки гоняли мяч, и мяч стучал о стену дома ровно и ритмично.
— Мам, а ты счастливая?
Нина мыла стакан. Губка скрипела по стеклу.
— Что за вопрос?
— Нормальный вопрос.
— Мне пятьдесят восемь лет, Жанночка. В этом возрасте счастье выглядит как отсутствие проблем.
— Это не ответ.
— Это самый честный ответ, который я могу дать.
Жанна поставила стакан с кефиром и посмотрела на мать. Долго. Потом встала, подошла и обняла. Нина стояла с мокрыми руками, и капли стекали с пальцев на пол, но она не шевелилась. Обнимать её давно никто не обнимал.
В ту ночь, когда Жанна уснула на диване в гостиной, а Геннадий «остался помогать Петрову до утра», Нина сидела на кухне и листала старый фотоальбом. Не тот, который в телефоне. Настоящий, бумажный, с толстыми страницами и уголками, под которые вставлены карточки.
Свадьба. 1992 год. Она в белом платье, он в сером костюме. Оба худые, оба смеются. За ними стена дома культуры, облупленная, с плакатом «С Новым годом!», который забыли снять в апреле.
Нина провела пальцем по фотографии. Глянцевая поверхность была прохладной.
Дальше: Жанночка, год. Сидит на ковре, держит деревянную пирамидку. Геннадий на заднем плане курит у окна, и дым тянется тонкой полосой.
Дальше: отпуск, Анапа, 2003-й. Жанна в панамке, Нина в купальнике, Геннадий обнимает обеих. Море за спиной, плоское, зелёное.
Нина закрыла альбом.
Тридцать четыре года. Четыреста восемь месяцев. Тысячи ужинов. Она варила борщ по субботам, и он ел молча, уставившись в телевизор, иногда кивая, когда она что-то говорила. Она перестала говорить примерно в 2015-м. Не специально. Просто кончились слова.
В июле Нина сделала то, чего не делала никогда. Она пошла в парикмахерскую. Не в свою обычную, возле поликлиники, где Зоя Ивановна за восемьсот рублей подравнивала концы и жаловалась на внука. В другую. На Покровке. С чёрными стенами и музыкой, которую она не узнала.
Мастера звали Артём. Двадцать шесть лет, серьга в ухе, татуировка на запястье.
— Что хотим? — спросил он, накидывая пеньюар.
— Не знаю. Что-нибудь другое.
— Другое, это хорошо. Вам идёт короткое. Можно ещё короче. И цвет добавить. Не краску, а тонирование. Пепельное. Будет красиво.
Нина посмотрела на своё отражение. Седые корни, сухие концы, морщины у рта. Пятьдесят восемь лет смотрели на неё из зеркала.
— Делайте.
Артём работал молча, только иногда мурлыкал под музыку. Ножницы щёлкали, волосы падали на пол серыми и белыми прядями, и с каждой прядью Нина чувствовала, как что-то внутри становится легче. Не счастливее. Легче. Как будто сняли пальто, которое она носила, не замечая, что оно давит на плечи.
Когда он закончил, она не узнала себя. Коротко, почти мальчишески, с серебристым отливом. Скулы стали заметнее. Глаза, казалось, стали больше.
— Ну как? — спросил Артём.
Нина улыбнулась. По-настоящему. Впервые за несколько месяцев.
— Хорошо.
Она заплатила, вышла на улицу. Июльское солнце ударило в лицо, и она прищурилась. Ветер тронул затылок, непривычно, как чужая ладонь. Нина дошла до лавочки, села. Достала телефон и набрала номер.
— Тамар, я подстриглась.
— Ну?
— Коротко.
— Совсем?
— Совсем.
Тамара помолчала секунду.
— Молодец. А теперь звони юристу.
Нина засмеялась. Громко, на всю аллею. Женщина с коляской обернулась.
Геннадий увидел стрижку вечером. Остановился в коридоре, с пакетом из магазина в руке.
— Это что?
— Стрижка.
— Я вижу, что стрижка. Зачем?
Он поставил пакет на пол. В пакете звякнули бутылки.
— Ты как мальчишка. Тебе не идёт.
Нина стояла в дверном проёме кухни. Фартук в мелкий цветочек, тапочки, руки вдоль тела. Спокойная.
— Мне нравится.
— Кому ты хочешь нравиться в пятьдесят восемь лет?
Он произнёс это так, будто назвал её возраст приговором. Нина почувствовала, как свело челюсть. Она разжала зубы медленно, по одному.
— Себе.
Геннадий фыркнул, поднял пакет и прошёл на кухню. Достал пиво, открыл, сел за стол. Телевизор на холодильнике показывал новости.
Нина стояла и смотрела на его затылок. Пролысина, которая появилась лет десять назад и расползлась, как клякса на промокашке. Воротник рубашки был мятый. Она всегда гладила его рубашки, но на этой неделе не стала.
Он не заметил.
Август. Геннадий уезжал к «Петрову» всё чаще. По средам и пятницам. Иногда в субботу. Он стал аккуратнее прятать телефон, но Нина уже не смотрела. Ей не нужны были доказательства. Она знала.
Однажды вечером, когда он уже надел ботинки и стоял у двери, она спросила:
— Гена, а ты вообще думаешь, как это выглядит?
Он замер. Рука на ручке двери.
— Что выглядит?
— Ты. Каждую пятницу. К Петрову. У Петрова, кстати, жена в Одноклассниках выкладывает фото. Он сегодня на даче. С ней.
Геннадий побледнел. Потом покраснел. Потом сделал то, что делал всегда, когда его ловили: разозлился.
— Ты что, следишь за мной?
— Я слежу за Одноклассниками жены Петрова. Это другое.
— Нина, не начинай.
— Я не начинаю. Я заканчиваю.
Он стоял у двери, и ботинки его скрипнули по линолеуму. Щёлк-щёлк пальцами. Нервничает.
— Ты сейчас о чём?
— О том, что ты ходишь к женщине, которая называет тебя медвежонком.
Тишина. За стеной соседи смотрели «Поле чудес». Было слышно, как Якубович кричит «приз в студию».
Геннадий опустил руку с дверной ручки.
— Нина.
— Иди. Я не держу.
Он посмотрел на неё. Она стояла в коридоре, прислонившись к стене, руки скрещены на груди. Тапочки. Фартук. Коротко стриженная голова. И глаза, в которых не было ни слёз, ни крика. Ничего.
Он вышел.
Дверь закрылась тихо. Замок щёлкнул. Нина стояла и слушала, как его шаги удаляются по лестнице. Третий этаж, второй, первый. Хлопнула подъездная дверь.
Она выдохнула.
На следующий день, в субботу, Нина позвонила мастеру. Не сантехнику. Замочнику.
— Здравствуйте, мне нужно поменять замок на входной двери.
— Адрес?
Она продиктовала.
— Через два часа устроит?
— Устроит.
Она положила трубку и начала собирать вещи Геннадия. Не в чемодан, потому что чемодан был общий. В большие чёрные пакеты из «Пятёрочки», по три рубля штука. Она купила десять.
Рубашки. Брюки. Носки, скатанные попарно, как она приучила его складывать двадцать лет назад, а он так и не научился, и она складывала сама. Трое трусов. Одеколон в тёмно-синем флаконе. Планшет. Зарядка. Бритва.
Она остановилась у полки с книгами. У Геннадия было четыре книги: две про рыбалку, одна про Сталинград и «Мастер и Маргарита», которую он так и не прочитал дальше третьей главы.
Забрала все четыре. Положила в пакет.
Зубная щётка. Та, что из шкафчика. Она достала её, посмотрела на стёртую щетину и положила поверх книг.
Тамара Васильевна позвонила в разгар сборов.
— Ну?
— Собираю.
— Его или свои?
— Его.
— Правильно. Замок?
— Мастер едет.
— Нина, ты умница. Я когда своего выгнала в девяносто седьмом, три дня потом рыдала. Но замок поменяла первым делом. Замок, это главное.
— Тамар, я не рыдаю.
— Знаю. Ты не из тех. Ты из тех, кто молчит, а потом делает.
Нина положила трубку. Руки были спокойные. Ни одного дрожащего пальца.
Мастер приехал ровно через два часа. Мужчина лет сорока пяти, в синем комбинезоне, с чемоданчиком инструментов. Пахло от него машинным маслом и мятной жвачкой.
— Какой замок хотите?
— Надёжный.
— Ригельный, с цилиндром, евростандарт. Четыре тысячи двести с установкой.
— Ставьте.
Он работал минут сорок. Сверло визжало, пыль летела на коврик у двери, и Нина подстелила газету. Мастер вытащил старый замок, поставил новый, проверил, протянул ей три ключа на кольце.
— Готово. Проверьте.
Нина вставила ключ. Повернула. Замок закрылся с сухим, тугим щелчком. Открыла. Снова закрыла.
— Хорошо.
— Расписку давать не буду, но если что, звоните. Гарантия год.
Он ушёл. Нина закрыла дверь на новый замок. Провела ладонью по металлической пластине. Она была холодная и гладкая.
Восемь пакетов стояли в прихожей. Два оказались лишними: вещей было меньше, чем она думала. Тридцать четыре года, и всё уместилось в шесть пакетов по три рубля.
Геннадий позвонил в девять вечера.
— Нина, дверь не открывается.
Она стояла на кухне и резала помидоры. Нож был острый, она наточила его утром. Красный сок стекал по доске и капал на столешницу.
— Я знаю.
— Что значит «знаю»? Ключ не подходит.
— Я поменяла замок.
Пауза. Она слышала, как он дышит в трубку. Тяжело, через нос. Так он дышал, когда поднимался по лестнице с тяжёлыми сумками.
— Ты что, сдурела?
— Твои вещи у двери. В пакетах.
— Какие пакеты? Нина, открой дверь.
— Нет.
— Нина!
Она положила нож на доску. Вытерла руки полотенцем. Полотенце было белое, с вышитым подсолнухом. Жанна подарила на восьмое марта.
— Гена, я тебя тридцать четыре года кормила, стирала, гладила и ждала. Я больше не жду.
— Это мой дом!
— Это мой дом. Квартира оформлена на меня. Ипотеку выплачивала я. Ты можешь проверить.
— Я подам в суд!
— Подавай.
Она нажала отбой. Телефон зазвонил снова. Она отключила звук и положила его в ящик с ложками. Среди ложек он выглядел уместно. Ещё один предмет, который звякает.
Геннадий стоял на лестничной площадке сорок минут. Она знала, потому что слышала, как он ходит: пять шагов в одну сторону, пять в другую. Потом позвонил в дверь. Потом постучал. Потом позвонил снова.
Соседка с четвёртого этажа, Валентина Сергеевна, высунулась и спросила:
— Геннадий Петрович, у вас всё в порядке?
— В порядке, Валь, в порядке.
Нина слышала его голос через дверь. Он пытался звучать спокойно. Не получалось. Щёлк-щёлк пальцами. Пять шагов туда, пять обратно.
Потом стало тихо. Он ушёл.
Нина выглянула в глазок. Лестничная площадка была пуста. Шесть чёрных пакетов стояли у двери, прислонённые к стене. Он не забрал.
Она открыла дверь, затащила пакеты обратно и поставила в прихожей. Потом села на табуретку у зеркала и посмотрела на себя. Короткая стрижка, серебристая, глаза усталые, но сухие. Ни одной слезинки за весь день.
В зеркале отражалась женщина, которую она не узнавала. Не потому что изменилась внешне. Потому что впервые за тридцать четыре года сделала то, что хотела.
Жанна позвонила на следующий день.
— Мам, папа мне звонил. Говорит, ты замки поменяла. Это правда?
— Правда.
— Мам, что происходит?
Нина стояла у окна и считала фонари. Семь штук.
— У папы другая женщина. Уже полгода. Может, больше. Я узнала в апреле.
Тишина в трубке. Нина слышала, как Жанна дышит, как шуршит что-то на заднем плане, может, она перекладывает телефон из руки в руку.
— Мам.
— Да.
— Ты уверена?
— Я прочитала переписку. Её зовут Рита. Он записал её как «Олег (насос)».
Жанна издала звук, который был не смехом и не плачем, а чем-то посередине.
— Олег. Насос.
— Да.
— Мам, ты как?
— Нормально.
— Не ври мне.
Нина отошла от окна. Села на диван. Диван продавился под ней привычно, в том месте, где она всегда сидела. Геннадий сидел справа. Его место было пустым, и ткань там расправилась, будто диван забыл о нём.
— Жанн, я правда нормально. Мне было плохо в апреле. И в мае. А сейчас нормально.
— Ты одна.
— Я была одна и с ним. Только не замечала.
Жанна замолчала надолго. Нина ждала.
— Мам, я приеду в пятницу.
— Не нужно, Жанн.
— Я приеду.
Геннадий пришёл через три дня. Не один. С Петровым. Настоящим. Нина узнала его голос на лестнице, громкий, басовитый.
— Нин, открой! Я с Лёхой!
Она подошла к двери, но не открыла.
— Зачем?
— Поговорить!
— Через дверь говори.
— Нина, ты невозможная. Лёха, скажи ей.
Петров откашлялся.
— Нин, ну это… Вы бы разобрались. Без этого. По-людски.
Нина прислонилась лбом к двери. Дерево было прохладным.
— Алексей Иванович, а вы жене своей расскажите, что Геннадий ездил не к вам, а к Рите. А потом приходите советовать.
Тишина. Потом шаги. Петров ушёл.
— Нина, — голос Геннадия стал тише. — Нина, ну хватит. Ну ладно, я виноват. Ну давай поговорим.
— Говори.
— Не через дверь.
— Через дверь или никак.
Он молчал. Она слышала, как он переминается с ноги на ногу, и подошвы шаркают по бетону. Потом его голос стал другим. Не злым, не требовательным. Просительным.
— Нина, мне некуда идти.
— К Рите.
— Я не хочу к Рите. Я хочу домой.
— Этот дом перестал быть твоим, когда ты записал женщину как «Олег (насос)» и стал ходить к ней по пятницам.
Тишина. Долгая. Нина считала секунды. Двадцать две.
— Я ей скажу, что всё кончено. Я уже сказал.
— Не мне это важно, Гена. Мне это не важно.
— А что тебе важно?
Она выпрямилась. Отошла от двери. Посмотрела в зеркало.
— Мне важно, что я тридцать четыре года была мебелью в этом доме. И ты не замечал, пока мебель не сменила замки.
Тишина.
— Я заберу вещи, — сказал он тихо.
— Пакеты у двери.
Нина услышала шуршание. Потом шаги вниз. Считала: третий этаж, второй, первый. Хлопнула подъездная дверь.
Вечером она сидела на кухне. Борща не было. Она приготовила себе яичницу, два яйца, и ела прямо со сковородки, стоя у плиты. Это было непривычно. Тридцать четыре года она накрывала на стол: тарелки, ложки, салфетки, хлеб нарезанный, масло в маслёнке. А сейчас стояла в тапочках, со сковородкой в одной руке и вилкой в другой, и ела горячую яичницу с чуть подгоревшими краями.
Вкус масла. Соль на языке. Жар сковородки через прихватку.
Она подумала: надо купить себе новую кружку. Не из набора, в котором были его и её. Свою собственную. Любого цвета.
В окне горели семь фонарей. Нина посчитала. Все на месте.
Жанна приехала в пятницу, как обещала. Привезла торт, апельсины и новые тапочки для матери, мягкие, лиловые.
— Мам.
— Жанн.
Они обнялись в прихожей. Жанна пахла дорогой и вагоном, и немного теми ягодными духами.
— Ты похудела, — сказала дочь.
— Ем меньше. Готовлю на одного, это другие порции.
— Мам, как ты?
Нина взяла её за руку и повела на кухню. Чайник уже стоял на плите.
— Садись.
Жанна села. Посмотрела на кухню. Всё было так же: банки для круп по размеру, холодильник, стол. Но место Геннадия у стены было пустым, и стул стоял не так, как обычно, а повёрнутый боком, будто его отодвинули и забыли вернуть.
— Ты не убрала его стул.
— А зачем? Стул ни в чём не виноват.
Жанна улыбнулась. Нина заметила, что у дочери дрожит подбородок.
— Мам, папа мне звонит три раза в день. Говорит, что он всё осознал. Что это была ошибка. Что ему без тебя плохо.
— Ему без борща плохо. И без выглаженных рубашек.
— Мам.
— Жанн, я не злюсь. Мне не хочется мстить. Мне хочется жить так, как я решу. Впервые.
Она налила чай в две кружки. Одна была старая, из набора, с зелёной полоской. Вторая новая, купленная вчера. Большая, глиняная, рыжая, как волосы Жанны.
— Красивая кружка, — заметила дочь.
— Моя.
Они пили чай и молчали. За окном стемнело, и фонари включились один за другим. Нина не считала. Просто смотрела.
Геннадий ещё приходил. Дважды. Первый раз принёс цветы и оставил у двери. Нина нашла их утром: пять хризантем, уже вялых, в целлофане из ларька у метро. Она поставила их в вазу. Не потому что простила. Цветы не виноваты. Как стул.
Второй раз он пришёл с письмом. Два листа, написанных от руки, мелким почерком, который она знала лучше своего. Почерк не изменился за тридцать четыре года. Круглые буквы, наклон вправо, точки над «ё», которые он ставил всегда, даже в записках «купи хлеб».
Она прочитала. Он писал, что виноват. Что Рита ничего не значит. Что он старый дурак. Что без Нины дом не дом, а так, стены и потолок. Что она единственный человек, который знает, как он любит чай, и какой стороной он спит, и что у него колено болит перед дождём.
Нина сложила письмо, убрала в синюю папку на антресолях. Между свидетельством о собственности и листком с телефоном юриста.
Она не ответила.
Сентябрь. На работе Тамара Васильевна стучала ручкой по столу и улыбалась.
— Нинок, ты знаешь, что Петрова жена его выгнала?
— Нет. За что?
— Кто-то ей рассказал, что Петров покрывал Геннадия. Она обиделась. Не на измену, а на враньё. Она говорит: «Мне врал не муж, а муж моей подруги.»
Нина наливала воду в электрический чайник. Вода шла из кулера тонкой струйкой.
— Тамар, я тут ни при чём.
— Я знаю. Но забавно. Мир тесный.
— Мир тесный.
Они посмотрели друг на друга и одновременно начали смеяться. Тихо, чтобы не пугать пациентов в коридоре, но долго, пока у Нины не заболели щёки.
В октябре Нина записалась на курсы английского. Не потому что собиралась куда-то ехать. Потому что всегда хотела и откладывала. Тридцать четыре года откладывала.
Группа была маленькая: шесть человек. Преподавательница, Алёна, двадцати девяти лет, говорила быстро и много жестикулировала.
— Good evening, Нина. How are you?
Нина подумала секунду.
— I am… fine.
Алёна улыбнулась.
— Отлично. А теперь скажите правду.
Нина засмеялась. И подумала, что правда, та настоящая, звучит на любом языке одинаково.
Ноябрь. Первый снег. Нина шла от метро домой и считала фонари. Семь штук. Все горели.
В прихожей стояли только её ботинки. Один размер, тридцать седьмой. На вешалке одно пальто. В ванной одна зубная щётка.
Она закрыла дверь на новый замок. Повернула ключ дважды. Сухой, тугой щелчок.
На кухне стояла рыжая кружка. Нина налила чай, обхватила её двумя ладонями. Глина была тёплой.
За окном падал снег. Фонари горели сквозь белое. Тихо.
Она отпила. Чай был горячим и немного горчил, как она любила. Никто не спрашивал, зачем она пьёт такой крепкий. Никто не говорил «ты как старуха». Никто не щёлкал пальцами и не уходил к Петрову.
Нина допила чай. Вымыла кружку. Поставила на полку.
И пошла спать. В кровати, которая впервые за тридцать четыре года была только её.
