Дима был тихий. Не робкий — именно тихий. Говорил мало, смотрел внимательно, думал долго. Девушки таких не очень жалуют в молодости. Им надо, чтоб с песней, чтоб с шуткой, чтоб на мотоцикле и ветер в лицо. А Дима ни песен не пел, ни шуток не шутил, и мотоцикла у него не было. Зато у него был велосипед «Урал» — старый, дедов ещё, тяжёлый, как танк. На нём он и ездил.
Светка жила через три дома. Лёгкая, смешливая, с ямочками на щеках и копной пшеничных волос. Когда шла по улице, мужики головы сворачивали. А она шла — и будто не замечала. Дима смотрел на неё издалека. Смотрел и молчал. Он любил её страшно, до ломоты в груди. Но сказать не решался. Боялся. Не отказа — себя боялся. Что не так скажет, не теми словами, не с того конца зайдёт, и получится глупость.
А рядом был Серёга — его друг. Серёга был другой породы: говорливый, нагловатый, с улыбкой, от которой девушки млели. Он не боялся ничего. Мог подойти к любой, сказать любую глупость — и всё сходило с рук. Он и к Светке подошёл. Легко, между делом. Что-то сказал — она засмеялась. Проводил до дома — она позволила. Через месяц они уже ходили за руку.
Дима узнал об этом случайно. Шёл вечером с работы, увидел их на скамейке у клуба. Они сидели рядом — Светка положила голову Серёге на плечо. И что-то в Диме оборвалось. Он не подошёл. Не окликнул. Просто повернулся и пошёл домой.
Неделю он ходил как в воду опущенный. А потом собрал вещи в рюкзак, взял деньги, паспорт — и уехал. Ни с кем не попрощался. Даже матери сказал не сразу — уже с вокзала позвонил. «Я в город. Найду работу. Не волнуйся».
В городе было трудно. Сперва ночевал на вокзале. Потом устроился грузчиком на склад. Снимал угол у старухи в бараке. Холод, грязь, тоска. Но он не пил — не та порода. И не жаловался — некому. Просто работал. День за днём. Год за годом.
А потом что-то стронулось. Пошёл в ученики к знакомому мастеру-столяру — руки у него были золотые, это ещё дед говорил. Через два года сам стал мастером. Через пять — открыл свою мастерскую. Сперва делал двери и рамы, потом — корпусную мебель. Ещё через пять лет у него было своё производство: цех, станки, наёмные работники. Он уже не помнил, когда в последний раз держал в руках что-то тяжелее карандаша и рулетки.
Женился — на женщине спокойной, надёжной, не на красавице, но с душой. Родили двоих сыновей. Купили дом — не в самой деревне, но и не в городе, так, на промежутке. Жили ровно, сыто, без особого счастья, но и без горя.
Он думал иногда о Светке — всё реже с годами. А потом и совсем перестал.
Но однажды — через пятнадцать лет — его потянуло обратно.
Зачем? Он и сам не знал. Мать умерла, дом продали, никаких дел там не осталось. Но что-то звало. Может, возраст. Может, желание посмотреть на те места, где был молодым и глупым. Он сел в машину — хороший внедорожник, не новый, но крепкий, — и поехал.
Деревня изменилась мало. Те же дома, та же дорога, тот же клуб с облупившейся штукатуркой. Только народу стало меньше. И лица — другие. Вернее, те же, но старые. Он проехал мимо своего бывшего дома — там уже жили чужие люди, во дворе бегали дети. Проехал мимо Светкиного — дом стоял покосившийся, неухоженный. Забора не было — повалился. Во дворе — бурьян по пояс. Он сбавил скорость, посмотрел — и проехал дальше.
Остановился у сельского магазина — маленького, кирпичного, с деревянным крыльцом. Захотелось пить. Он вошёл.
В магазине было пусто. Пахло хлебом и сыростью. На полках — скудный набор: консервы, крупы, дешёвые конфеты. За прилавком — молоденькая продавщица, скучала, уткнувшись в телефон.
Дима взял воды, хотел уже идти — и вдруг увидел её.
Она стояла у дальней полки — женщина в серой застиранной куртке, в стоптанных ботинках, с пустой корзиной. Лицо — бледное, осунувшееся, с ранними морщинами. Волосы — те самые, пшеничные, но теперь тусклые, стянутые в жидкий хвост. Руки — красные, натруженные, с въевшейся грязью. Она перебирала буханки хлеба — искала подешевле.
Это была Светка.
Дима замер. Присмотрелся. Сердце не ёкнуло — нечем уже было ёкать. Но что-то внутри сжалось и похолодело.
— Света, — позвал он негромко.
Она обернулась. Посмотрела на него — без интереса, без узнавания. Просто усталая женщина, каких много. Не признала. Да и как признать? Перед ней стоял мужчина в хорошей куртке, в дорогих ботинках, с сединой на висках и спокойным, сытым лицом. А она помнила Диму — худого, сутулого парня в потёртой фуфайке, который смотрел на неё издалека и никогда не решался подойти.
— Вы это мне? — спросила она тусклым голосом.
— Я Дима. Помнишь? Через три дома от тебя жил.
Она поморгала. Всмотрелась. И вдруг что-то дрогнуло в её лице — не радость, нет. Скорее — испуг. Как будто она увидела призрака. Призрака той жизни, в которой она была молодой, красивой, и всё ещё было впереди.
— Дима… — проговорила она. — Ты? Я не… не узнала.
— Бывает, — сказал он. — Ты… как ты?
Она опустила глаза. Молча переложила буханку из одной руки в другую. И сказала глухо:
— Нормально.
— А Сергей?
Она помолчала. Потом подняла глаза — и в них Дима увидел такую бездонную, такую привычную тоску, что ему стало не по себе.
— Серёга пьёт, — сказала она. — Давно пьёт. С работы выгнали. Сидит дома. Денег нет. Я в школе уборщицей. Ещё здесь вот… в магазине, после смены. Берут по знакомству. Ты-то как? Богатый, вижу.
— Да ничего, — сказал Дима. — Нормально.
Она кивнула. И снова посмотрела на буханку хлеба — самую дешёвую, чёрствый край. В корзине больше ничего не было.
Дима вдруг повернулся к прилавку.
— Наташ, — сказал он продавщице (он узнал её — дочка бывшей соседки). — Собери-ка корзину. Вон той женщине. Хлеб, молоко, масло, гречку, сахар, консервы, колбасы какой-нибудь. И печенья. И конфет. В общем — нормальный набор.
Продавщица засуетилась. Светка стояла и смотрела на Диму — не понимала. А когда до неё дошло, что корзину собирают для неё, — вдруг покраснела. Густо, до шеи, до ушей.
— Ты чего… — пробормотала она. — Не надо. Зачем ты… Я не просила.
— Знаю, — сказал Дима. — А я не спрашивал.
Он выложил на прилавок деньги — много, больше, чем стоили продукты. Продавщица начала отсчитывать сдачу. Он махнул рукой: «Оставь себе».
Потом взял свою бутылку воды. Посмотрел на Светку ещё раз. И сказал тихо:
— Ты была красивая. Очень красивая. Я тебя всю жизнь любил. А ты даже не знала.
Она стояла — с корзиной, полной еды. И по щеке у неё текла слеза. Одна. Медленная. Она не вытирала.
— Я не знала, — повторила она.
— Теперь знаешь.
Он развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился на секунду. Но не обернулся. Просто постоял — и шагнул на улицу.
Хлопнула дверь. Звякнул колокольчик.
Светка стояла посреди магазина — с корзиной, набитой продуктами, с чужой щедростью в руках и с чужой памятью в сердце. На душе было странно — не благодарность, нет. И не стыд. А что-то третье. Горечь о том, что не случилось. О том, что могло бы случиться, но она прошла мимо. Даже не заметила.
А Дима сел в машину. Завёл двигатель. И выехал из деревни — навсегда. Теперь уже точно навсегда.
Он не злорадствовал. Не мстил. Не радовался тому, что Серёга спился, а Светка постарела. Ему было грустно. Грустно и спокойно. Как бывает, когда закрываешь старую книгу — и ставишь её на полку. Всё прочитано. Всё понято. Добавить нечего.
А Светка вечером пришла домой. Серёга сидел на кухне — мутный, небритый, в засаленной майке. Увидел продукты — оживился.
— Откуда? — спросил он. — Деньги заняла?
— Нет, — сказала она. — Подарили.
— Кто?
— Один человек. Старый знакомый.
— Какой ещё знакомый? — Серёга нахмурился. — Мужик, что ли?
— Мужик, — сказала она ровно. — Очень хороший мужик. Ты его знаешь. Дима. Помнишь Диму?
Серёга замер. Лицо его — отёкшее, нездоровое — вдруг исказилось. Не то от злости, не то от чего-то другого, что он сам не мог понять.
— Димка? — переспросил он. — Тот самый? Тихий?
— Да. Тот самый.
— Чего он хотел?
— Ничего. Купил продукты. И ушёл.
Серёга долго молчал. Потом отвернулся к окну. И сказал глухо — так, что Светка едва расслышала:
— А я ведь говорил тебе тогда. Помнишь? Говорил: «Выходи за Димку. Он парень надёжный. Он тебя любит». А ты мне: «Тихий он. Скучный. Неинтересный». Помнишь?
Она помнила. Ещё как помнила. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждый раз, когда Дима проходил мимо и отворачивался.
— Помню, — сказала она тихо.
И впервые за пятнадцать лет она посмотрела на мужа не с жалостью, не с привычкой, а с чем-то похожим на презрение. Потом достала из корзины буханку хлеба. Отрезала горбушку. И села у окна — смотреть на дорогу, по которой уехала чужая машина.
