Нина узнала, что муж уходит, не от него самого, а от дочери. Катя позвонила в обед, голос был деловитый, взрослый, как будто она сообщала о задержке поезда.
– Мам, папа сказал, что сегодня заберет вещи. Ты в курсе?
Нина стояла у плиты с шумовкой в руке, смотрела на кастрюлю с борщом и думала только одно: она же на троих сварила.
– В курсе, – соврала Нина, хотя в курсе она не была.
Костя пришел в половине шестого, когда Нина уже убрала борщ в холодильник. Он ходил по квартире аккуратно, будто боялся задеть что-нибудь лишнее, доставал из шкафа свитера, складывал ровными стопками. Нина сидела на кухне и пила чай, который уже остыл, но она все равно подносила кружку к губам, потому что так проще было не разговаривать.
Он собрал одну дорожную сумку. Ту самую синюю, с которой они ездили в Анапу четыре года назад, когда Катя еще соглашалась отдыхать с родителями. Сумка была не новая, молния слева заедала, и Нина слышала, как он дергает ее в коридоре раз, другой, третий.
– Помочь? – спросила она из кухни.
Он не ответил. Молния поддалась сама.
Костя остановился в дверях кухни. На нем была куртка, которую Нина покупала ему на день рождения два года назад, серая, с воротником-стойкой. Он выглядел не виноватым и не решительным, а скорее неудобным, как человек, который пришел в гости и не может найти свои ботинки.
– Нин, я не хочу, чтобы ты думала, что это из–за тебя…
– Костя, забирай сумку и иди, – сказала она.
Он ушел. Дверь закрылась негромко, замок щелкнул. Нина подождала минуту, встала, подошла к окну. Внизу у подъезда стояла белая машина, не их, чужая. Костя закинул сумку в багажник, сел на переднее сиденье. За рулем сидела женщина, лица Нина не разглядела, только темные волосы и руку на руле. Машина тронулась.
Она вернулась на кухню, вылила остывший чай в раковину, налила горячий. Действия были абсолютно спокойные. Она удивилась этому, потому что ждала, что руки будут дрожать, но нет, пальцы держали кружку ровно, и это было хуже, чем если бы она расплакалась.
***
Первую неделю Нина ждала, что он позвонит, просто потому, что за двадцать два года совместной жизни Костя не умел не звонить. Он звонил, когда задерживался, звонил, когда покупал хлеб, звонил, когда забывал, какие таблетки пить утром, а какие на ночь.
Он не позвонил.
Катя приехала в субботу, привезла пирожные из кондитерской, которую Нина не любила, слишком сладкие, слишком яркие, как будто горе нужно заливать кремом. Они сидели на кухне, и Катя старалась не смотреть на пустую вешалку в коридоре, где раньше висела Костина куртка.
– Ты как вообще? – спросила Катя таким голосом, каким спрашивают у больных в палате.
– Я борщ на троих сварила в тот день, – сказала Нина. – Три дня ела одна.
– Мам…
– Что? Вкусный был борщ. Не пропадать же.
Катя помолчала, ковыряя ложечкой пирожное.
– Ей тридцать четыре. Зовут Жанна. Работает в его конторе, в отделе закупок.
Нина не спрашивала, но Катя все равно рассказала, и это было похоже на то, как врач говорит результаты анализов, которые ты не хотел слышать, но деваться некуда.
– Он у нее живет?
– Она снимает квартиру на Комсомольской. Однушку.
Нина представила Костю в чужой однушке на Комсомольской, его длинные ноги, его привычку вставать в пять утра и шаркать тапками до ванной, его храп, от которого у Нины за двадцать два года выработался иммунитет. Представила чужую женщину, которая еще не знает, что Костя бросает мокрые полотенца на пол и что у него аллергия на кошачью шерсть, а если дать ему выбирать фильм, он будет листать каталог сорок минут и в итоге включит то же самое, что смотрел на прошлой неделе.
– Пусть живет, – сказала Нина.
***
Через месяц Нина обнаружила, что ей хорошо. Это было неожиданное и почти стыдное чувство, как будто она получила наследство от человека, который еще жив. Квартира стала тихой, но не пустой, Нина переставила кресло из спальни в гостиную, купила новые шторы, начала смотреть сериалы по вечерам, не подстраиваясь под чужой вкус. Она ела когда хотела, спала на середине кровати, не стирала чужие носки и не готовила ужин к шести, потому что готовить к шести было больше некому.
На работе коллеги первое время осторожничали, потом привыкли. Валентина из бухгалтерии, которая сама развелась три года назад, говорила Нине:
– Первые три месяца будет казаться, что все хорошо. Потом накроет.
Но три месяца прошли, и не накрыло. Нина ходила на работу, забирала у Кати внука по четвергам, ужинала с подругой Светой раз в две недели в кафе у рынка, где наливали вкусный компот и не торопили с заказом.
Света, которая была замужем тридцать лет и не собиралась разводиться принципиально, смотрела на Нину с интересом антрополога, изучающего непонятное племя.
– Ты правда даже не скучаешь?
– Свет, я двадцать два года не могла включить свет в коридоре, не услышав, что электричество денег стоит…
– Ну это же не повод радоваться, что муж ушел!
– Я не радуюсь. Я просто первый раз за долгое время сплю до будильника, а не до его утреннего храпа.
Света качала головой, но Нина видела в ее глазах что-то похожее на зависть, мелкую, стыдную, которую Света никогда бы не признала вслух.
О Костиных делах Нина узнавала через Катю, хотя специально не спрашивала. Катя рассказывала между делом, как рассказывают новости из жизни знакомых, которых давно не видели, но еще не забыли.
В ноябре Костя купил Жанне шубу. Нина за двадцать два года шубы не получала, получала практичные пуховики и однажды электрическую мясорубку на восьмое марта. Эту информацию Нина приняла спокойно, потому что мясорубка работала до сих пор и работала хорошо.
В декабре Костя взял кредит на машину. Не себе, а Жанне. Катя сказала об этом осторожно, как будто подкладывала подушку перед ударом.
– Папа говорит, у нее старая совсем была, разваливалась.
– У меня тоже сапоги разваливались три зимы подряд, – сказала Нина. – Ничего, ходила.
– Мам, ну зачем ты так!
– Я никак. Я констатирую факт. А машина и сапоги — это вообще разные деньги, как ты понимаешь…
В январе Катя рассказала, что Костя взял еще один кредит, на ремонт. Жанна хотела переехать из однушки в двушку, и Костя помогал с первым взносом, залогом и какими–то платежами, в которых Нина не разбиралась и разбираться не хотела.
– Он хоть понимает, что у него зарплата пятьдесят восемь тысяч? – спросила Нина.
– Мам, я не знаю.
– А я знаю. Пятьдесят восемь. Я двадцать два года этот бюджет планировала.
В феврале Катя перестала рассказывать. Это означало только одно, что все стало совсем плохо.
***
Он позвонил в марте. Нина стояла в магазине у полки с крупами, выбирала между булгуром и обычной гречкой, когда на экране телефона высветилось его имя. Она не стирала его номер, потому что стирать казалось демонстративным, а Нина не хотела показаться, что она принципиальная и жесткая.
– Алло.
– Нин, привет. Это я.
– Привет.
Молчание длилось секунд пять, и за эти пять секунд Нина успела подумать, что голос у него стал другим, не тише, не громче, а как–то тоньше, как будто его вытянули и подсушили.
– Можно я заеду?
– Зачем?
– Мне поговорить надо.
– Костя, мы полгода не разговаривали, и ничего не случилось!
– Случилось, Нин. Мне правда нужно поговорить, пожалуйста.
Она купила и булгур, и гречку, потому что не смогла выбрать, и пошла домой готовиться к разговору, который ей был не нужен…
Он приехал вечером, без звонка в домофон, просто позвонил в дверь, и Нина поняла, что ключи у него остались. Она открыла и увидела его, и первое, что заметила, это куртку, ту самую, серую, но теперь она сидела на нем иначе, свободнее, как будто Костя стал уже в плечах.
Он стоял с чемодан, черный чемодан, незнакомый, с царапиной на боку.
– Ты с чемоданом пришел поговорить? – спросила Нина.
Он не ответил сразу, снял ботинки и прошел на кухню так, будто имел на это право, и Нину кольнуло именно это, не чемодан, не его худое лицо, а то, как привычно он двинулся к своему стулу, хотя стула этого на старом месте уже не было, Нина переставила мебель в январе.
Он замер, оглядел кухню, увидел новые шторы, переставленный стол, и это его сбило, как будто он зашел не в свою квартиру, а в квартиру, похожую на свою, но уже давно чужую.
– Садись, – сказала Нина и показала на табуретку у окна.
Он сел. Она осталась стоять, прислонившись к столешнице, и это давало ей лишние двадцать сантиметров роста и ощущение стены за спиной.
– О чем ты хотел поговорить?
Костя потер ладони, посмотрел на свои руки так, будто не узнавал их, и начал говорить. Говорил он долго, сбивчиво, и Нина слушала, потому что за двадцать два года научилась слушать, а за полгода без него разучилась перебивать.
Жанна оказалась не той, кем он думал. Нина мысленно отметила, что эта фраза звучит одинаково у всех мужчин, которые уходят и возвращаются, как будто они все учились по одному учебнику. Жанна хотела не его, а то, что он мог дать, а когда давать стало нечего, Жанна стала нервной, потом холодной, потом чужой. Кредит на машину, кредит на ремонт, кредит на мебель в новую квартиру, в которую они так и не переехали, потому что ипотеку не одобрили.
– Три кредита, Костя? – переспросила Нина.
– Два потребительских и один на машину.
– Общая сумма?
Он назвал цифру. У Нины не дрогнуло лицо, но внутри что–то щелкнуло, как тот замок в двери полгода назад, только теперь это был замок на чем–то другом, наверное, на терпении, которое она считала бесконечным.
– Это почти четыре моих годовых зарплаты, – сказала она.
– Я знаю.
– Ты знаешь! Ты все знал, когда подписывал…
– Нин, я не оправдываюсь.
– А что ты делаешь?
Он посмотрел на нее, и в его глазах было что–то такое, что Нина видела раньше только один раз, когда он звонил из больницы после аварии, восемь лет назад. Мелкая авария, царапина на бампере, но он тогда позвонил и сказал: Нин, приезжай, мне страшно. И она приехала.
– Я прошу тебя понять, – сказал он.
– Понять что именно?
– Что я ошибся!
– Это я поняла полгода назад. Дальше что?
– Мне некуда идти, Нин…
Вот оно. Нина ждала эту фразу с того момента, как увидела чемодан в коридоре, и все равно, когда она прозвучала, стало так тихо, будто из кухни выкачали воздух.
Она не ответила сразу. Налила себе воды, выпила, поставила стакан в мойку. Костя сидел на табуретке и ждал, и было видно, что он готовился к этому разговору, репетировал, может быть, в машине или перед зеркалом в чужой ванной, подбирал слова, которые звучали бы не жалко.
– У тебя есть мать, – сказала Нина.
– Мать в однокомнатной живет, ты же знаешь. И у нее давление скачет, ей нельзя нервничать.
– А мне можно?
– Нин.
– Что Нин? Ты ушел к другой женщине, набрал кредитов на три года вперед, вернулся ко мне и хочешь, чтобы я тебя поняла? Так? Костя, я тебя прекрасно понимаю. Я двадцать два года только и делала, что тебя понимала!
Он опустил голову. Нина смотрела на его макушку, где волосы стали реже за эти полгода, и вспоминала, как гладила эту макушку по утрам еще несколько лет назад.
– Кредиты я буду платить сам, – сказал он.
– С зарплаты пятьдесят восемь тысяч?
– Я устроюсь на подработку.
– Ты двадцать лет не мог починить смеситель, Костя. Какая подработка?
Это было жестоко, и Нина это знала, но остановиться не могла, потому что злость поднималась откуда–то из живота, горячая и правильная, и гасить ее ради его удобства она больше не собиралась.
– Я все испортил, – сказал он.
– Да.
– Я понимаю, что ты злишься.
– Я не злюсь, Костя. Я полгода живу одна и у меня впервые за долгое время по утрам не болит голова и я чувствую себя прекрасно. Знаешь почему? Потому что я перестала за тебя все решать!
Он молчал. Нина отвернулась к окну, там во дворе женщина выгуливала собаку, маленькую, рыжую, в нелепом комбинезоне, и собака радостно носилась по газону, не зная, что наверху, на пятом этаже, взрослый мужчина сидит на чужой уже табуретке и просит бывшую жену пустить его обратно…
***
Катя позвонила на следующее утро.
– Отец у тебя?
– В коридоре чемодан, на диване одеяло, – сказала Нина. – Я разрешила ему переночевать.
– Мам, только не позволяй ему обратно вернуться на совсем.
– Катя, я что, похожа на дуру?
– Ты же с ним двадцать два года жила, терпела, и я боюсь, что привычка будет сильнее гордости.
Нина хотела обидеться, но не смогла, потому что дочь была права, и они обе это очень хорошо знали.
Костя ушел на работу рано, оставил на кухонном столе записку: Спасибо, Нин. Буду искать жилье. Почерк был кривой, знакомый до последней буквы, и Нина поймала себя на том, что стоит с этой запиской в руке и читает ее третий раз, хотя там всего пять слов.
Она положила записку в мусорное ведро. Потом достала и положила на подоконник. Потом разозлилась на себя и засунула ее в карман халата, чтобы не видеть и не выбрасывать.
Вечером он вернулся с пакетом из магазина. Молоко, хлеб, сыр, бананы. Продукты, которые покупал всегда, когда они еще жили вместе, тот же набор, те же марки, как будто не было этих шести месяцев, Жанны и кредитов.
– Я купил продукты, – сказал он так, как будто это все объясняло.
– Я вижу.
– Нин, я пока на диване посплю, ладно? Еще пару дней. Я ищу комнату.
Она кивнула и ушла в спальню, закрыла дверь и легла на кровать, на ее середину, на то место, которое она за полгода привыкла считать своим, и лежала, слушая, как он ходит по кухне, ставит чайник, и звук этого чайника был таким знакомым и таким ненавистным одновременно, что Нина уткнулась лицом в подушку и сказала вслух: нет.
***
Пару дней растянулись в неделю. Костя вел себя тихо, почти незаметно, как квартирант, который знает, что хозяйка может выставить его в любой момент. Он стирал свои вещи отдельно, мыл за собой посуду, не включал телевизор, не раскладывал вещи из чемодана, как будто сам не верил, что задержится.
Нина следила за этим с холодным любопытством ученого, наблюдающего за подопытным. Она замечала все: как он старается не шуметь, как складывает одеяло на диване ровным прямоугольником, как уходит утром раньше нее и возвращается позже, чтобы не пересекаться с ней лишний раз.
На третий день он починил смеситель на кухне, тот самый, который подтекал два года до его ухода. Нина вернулась с работы, включила воду и увидела, что не капает. Она стояла у раковины и смотрела на сухой кран с таким выражением лица, с каким люди смотрят на чудеса, в которые не верят.
– Смеситель починил? – спросила она, когда Костя вернулся.
– Там прокладка была, пять минут работы.
– За два года ты не нашел этих пяти минут, Кость. А что теперь?
Он не ответил. Нина тоже замолчала, потому что продолжать было бы уже не злостью, а издевательством, и этого она не хотела.
В конце второй недели позвонила Света.
– Говорят, твой вернулся?
– Кто говорит?
– Нин, двор маленький, соседи все видят.
– Он временно тут живет, пока ищет себе жилье.
– Ну да, ну да. Временно. Мой тоже тридцать лет временно живет.
– Свет, это другая ситуация!
– Нина, я тебе одну вещь скажу, только не обижайся. Они все возвращаются, потому что там стало неудобно. Любовь тут ни при чем, тут бытовой расчет и привычка к твоему горячему ужину.
Нина повесила трубку, села на кровать и долго сидела, рассматривая обои напротив, которые они с Костей клеили вместе четырнадцать лет назад и которые давно пора было менять, но все руки не доходили.
Света была неправа. Или права. Нина не могла разобрать, и это бесило ее больше всего, потому что за полгода одиночества она привыкла ясно понимать, чего хочет, а теперь снова все как-то размылось.
***
В субботу утром Нина нашла на кухонном столе распечатанную выписку из банка с графиками платежей. Костя забыл ее или оставил специально, выписка лежала развернутая, цифрами вверх. Три кредита, суммы, даты, проценты, ежемесячные платежи. Общий долг был такой, что Нина пересчитала дважды, потому что первый раз не поверила.
Она сидела с этой выпиской, пила кофе и думала не о деньгах, а о том, как он жил эти полгода. Как подписывал эти бумаги, как отдавал чужой женщине то, что зарабатывал на той же должности, на которой сидел двадцать лет, как приходил домой в чужую однушку и ложился спать рядом с человеком, ради которого влез в долги, которые теперь будет отдавать до пенсии.
Ей не было его жалко. Ей было его стыдно, и стыдно за себя, за то, что она столько лет жила с человеком, способным на такую глупость, и не замечала, что он на эту способен. И даже не ради нее, его жены, а ради почти незнакомой женщины…я
Костя вышел из ванной, увидел ее с выпиской и остановился в дверном проеме.
– Это я случайно оставил, – сказал он.
– Костя, сядь.
Он сел. Нина положила выписку между ними, как кладут на стол улику.
– Вот эти деньги ты должен банку. Вот эти проценты ты будешь платить каждый месяц. Машина записана на нее?
– На нее.
– Квартира, в которую вы не переехали?
– Ремонт я оплачивал, а квартира ее.
– То есть ты вложил деньги в ее квартиру, купил ей машину и ушел оттуда с тем же чемоданом, с которым пришел?
– Нин, я прошу, не надо так!
– Как так? Я просто считаю. Я двадцать два года считала, Костя, мне не привыкать. Только раньше я считала наши деньги, а теперь считаю твои долги, и разница в том, что раньше хватало, а теперь не хватит, ты это понимаешь?
Он сжал руки в замок и уставился на свои костяшки. Нина видела, что ему плохо, физически плохо, как бывает плохо человеку, которого поймали и ему некуда деть глаза.
– Я верну все, – сказал он тихо.
– Мне ты ничего не должен. Я не об этом.
– А о чем?
Нина встала, подошла к окну, посмотрела вниз. Во дворе мальчишки гоняли мяч, и мяч бился о стену дома с глухим ритмичным звуком.
– Ты хочешь, чтобы я тебя пустила обратно, но обратного пути нет, Костя. Есть квартира, в которой я живу одна и в которой мне хорошо. И есть ты, с тремя кредитами, без жилья, без стыда и с надеждой, что я снова все устрою и у нас все будет как раньше??
– Мне стыдно, Нин, – сказал он, и голос у него треснул.
– Стыд появился, когда деньги кончились, да? Это не стыд, Костя, это арифметика.
Он прожил у нее еще три дня. На четвертый Нина вернулась с работы и увидела, что чемодан пропал из коридора, одеяло сложено на диване, а на кухонном столе лежит конверт. В конверте были деньги, десять тысяч, и записка: За квартиру, за эти дни. Прости.
Нина посмотрела на деньги, и убрала их в ящик комода, туда, где раньше лежал его паспорт, и ящик закрылся с тем же звуком, с каким полгода назад закрылась входная дверь.
***
Катя позвонила вечером.
– Папа у бабушки. Говорит, временно.
– Ну конечно временно, – сказала Нина.
– Мам, а ты как?
Нина посмотрела на кухню, на починенный смеситель, на шторы, на переставленный стол, на табуретку у окна, на которой он сидел. Посмотрела на свои руки, которые снова были спокойными, и подумала, что в этот раз спокойствие было не удивительным, а заслуженным.
– Я нормально, Кать. Я буду варить борщ.
– Опять большую порцию?
– Нет, на меня одну, – сказала Нина и первый раз за три недели улыбнулась.
Она достала кастрюлю, ту самую, большую, в которой всегда варила на троих, постояла с ней в руках и убрала обратно в шкаф. Достала маленькую, которой не пользовалась много лет, потому что в маленькой на семью не сваришь.
Маленькая кастрюля была легкая, и Нина держала ее одной рукой, и этого было достаточно.
