Из кухни вышла женщина. Молодая, с заколотыми наверх волосами и в футболке, которая была велика ей на два размера. Вера заметила, как женщина машинально положила ладонь на живот — ещё плоский, но уже обозначенный бережным жестом.
— Вы Вера, — сказала она без вопроса. — А я Майя.
Вера поставила сумку на пол.
— Проходите, — Майя отступила вглубь коридора. — Только я не предупреждала Олега. Он на работе.
— Я не к нему.
Квартира изменилась, но не до неузнаваемости. Те же стены, тот же паркет с вытертой дорожкой от двери к кухне. Вера шла медленно, будто через чужой сон. В гостиной на месте её письменного стола стоял диван, которого она не выбирала. На подоконнике — детский комбинезон, свёрнутый в рулон. Крошечный, синий.
— У вас уже есть ребёнок, — сказала Вера.
— Будет. Через четыре месяца.
Майя села на край дивана. Села так, словно диван принадлежал ей давно, — уверенно, не оглядываясь по сторонам. Вера осталась стоять.
— Олег сказал, вы не против, — Майя говорила ровно, но взгляд её бегал от Вериного лица к сумке. — Квартира досталась ему по суду. Мы хотели спросить по-хорошему.
— По-хорошему — это как?
— Чтобы вы освободили. Нам с малышом нужно где-то жить.
Вера смотрела на неё и вспоминала, как подписывала соглашение. Восемь лет назад она сама предложила оставить квартиру Олегу — не из благородства, а из усталости. Ей было тридцать четыре, она хотела уехать в другой город и начать с чистого листа. Олег тогда плакал. Стоял в этой же гостиной и говорил, что не сможет здесь жить без неё. Что каждая стена будет напоминать.
— Вы, наверное, думаете, что я наглая, — Майя поджала губы. — А я просто устала снимать. Хочется стабильности.
— Снимать — это квартира, где вы сейчас живёте?
— Мы у Олеговой мамы. В двушке. Там ещё сестра его с ребёнком. Шесть человек на сорока метрах.
Вера прошла к окну. Из него открывался вид на двор, где когда-то рос тополь. Его спилили года три назад, она видела фотографии в соцсетях соседей. На месте пня теперь — детская площадка с ярким резиновым покрытием.
— Вы знаете, почему эта квартира моя? — спросила Вера, не оборачиваясь.
— Олег говорил, вы её покупали вместе.
— Не вместе. Я покупала. До брака. На деньги, которые мне оставил отец. А после развода я подписала отказную, потому что не хотела делить метры с человеком, который каждую ночь возвращался пьяным и ложился в мою постель.
Тишина. Вера слышала, как Майя дышит — часто, поверхностно, словно ей не хватает воздуха.
— Он не пьёт, — сказала Майя тихо.
— Вам виднее.
Вера повернулась. Майя сидела всё так же на краю дивана, только теперь обе ладони лежали на животе, сжимая футболку в складки.
— Зачем вы подписали отказную, если квартира была вашей?
— Потому что хотела исчезнуть. Иногда проще отдать всё, чтобы тебя оставили в покое.
Майя встала. Прошла на кухню, и Вера услышала, как открылся кран. Женщина налила воды в стакан, выпила стоя, вернулась. В руках у неё остался стакан с каплями на стенках.
— Я не знала, — произнесла Майя. — Про квартиру. Олег сказал, что вы развелись спокойно и что вы сами предложили оставить ему жильё.
— Так и было.
— Но вы же понимаете, что по документам теперь это его квартира?
— Понимаю.
— Тогда зачем вы пришли?
Вера открыла сумку. Достала папку. Из плотного картона, с потёртым корешком. Положила на журнальный столик — туда, где когда-то стояла её ваза с сухоцветом, подаренная подругой на новоселье. Вазы не было.
— Здесь копия договора купли-продажи, — сказала Вера. — Платёжные поручения. Акт приёма-передачи. И выписка с моего счёта за тот период.
Майя не двинулась с места.
— Вы хотите подать в суд?
— Нет.
— Тогда что?
— Я хочу, чтобы вы знали правду. Не ту, которой вас кормит Олег. А то, что квартиру эту купил мой отец. Он умер через два года после моего развода. И единственное, что у меня от него осталось, — это вот эти бумаги. Потому что деньги были вложены в стены, а стены я отдала.
Майя медленно опустилась обратно на диван. Стакан поставила на пол, у ножки журнального столика. Вера заметила, как дрожит её рука.
— У Олега были причины так говорить, — произнесла Майя. — Может, он сам не помнит, как всё было.
— Может.
Вера подошла к двери. Остановилась у прихожей, глядя на вешалку. Там висела чёрная куртка Олега — та самая, с надорванным карманом, который он зашивал сам, кривыми стежками. Рядом — лёгкий плащ Майи, бежевый, с поясом. Две пары обуви на полке. Детские резиновые сапожки с зайцами, хотя ребёнка ещё нет. Наверное, купили заранее.
— Я не прошу вас уезжать, — сказала Вера.
— А что вы просите?
— Ничего. Я пришла забрать то, что оставила на антресолях. Коробку с отцовскими книгами.
Майя моргнула. Встала, прошла в коридор, посмотрела вверх.
— Мы туда не лазили. Там, кажется, что-то есть. Олег говорил — старый хлам.
— Это не хлам.
Вера сняла обувь, оставшись в носках. Из коридора в комнату вела стремянка, которую она не заметила сразу, — та стояла, сложенная, за дверью. Вера достала её, разложила. Майя наблюдала молча.
— Вы не боитесь, что я расскажу Олегу? — спросила Майя, когда Вера поставила ногу на первую ступеньку.
— О чём?
— О том, что вы приходили.
— Вы можете рассказать. Это ваш муж.
Вера поднялась. Антресоль пахла пылью и старым картоном. Она отодвинула в сторону три коробки — две пустые, одну с ёлочными игрушками, — прежде чем нашла нужную. Та была перевязана бельевой верёвкой, которую Вера когда-то намотала в два обхвата и завязала двойным узлом.
— Подать? — спросила Майя снизу.
— Спущу сама.
Коробка оказалась тяжелее, чем она помнила. Вера спускалась осторожно, прижимая её к груди. Майя стояла рядом, готовая подхватить, и в этом жесте было что-то такое, отчего Вере вдруг захотелось заплакать. Не из-за квартиры. Не из-за Олега. А из-за того, что чужая женщина, беременная от её бывшего мужа, боится за неё, стоящую на шаткой стремянке с коробкой отцовских книг.
— Вера, — сказала Майя, когда та спустилась. — Я правда не знала.
— Теперь знаете.
Вера поставила коробку у двери. Прошла на кухню, чтобы вымыть руки. Кран тот же, но смеситель новый. Она открутила холодную, провела ладонями под струёй. На сушилке стояли две чашки — одна с отбитым краем, другая с нарисованным на боку лимоном. Лимон был нарисован криво, будто детской рукой, хотя Вера знала: эту чашку покупала она сама, в магазине при музее, и лимон на ней — авторская роспись.
Она вернулась в прихожую. Надела туфли, подняла коробку.
— Вера, подождите, — Майя вышла следом. — Я хочу спросить.
— Спрашивайте.
— Если вы не подаёте в суд и не требуете квартиру… зачем мне знать правду?
Вера посмотрела на неё. Молодую, с припухшими от беременности щеками, с тёмными кругами под глазами, с этой её беспомощной храбростью — прийти в чужой дом, говорить с чужой женой о том, что ей с малышом нужно жильё.
— Потому что вы будете рожать в этой квартире, — сказала Вера. — Или в другом месте. Неважно. Но растить ребёнка вы будете с человеком, который умеет переписывать прошлое. Сначала он переписал моё — и я подписалась под тем, что чужое стало его. Потом он перепишет ваше. Вы будете жить в этой квартире, ходить по этим комнатам, вешать на эти стены фотографии вашего малыша. И верить, что всё это ваше — по праву, по любви, по справедливости. А это не так. И вы будете это знать.
Майя отступила на шаг. Её рука снова легла на живот, но теперь жест был не бережным, а защитным.
— Вы думаете, он обманывает меня?
— Я думаю, он сам верит в то, что говорит. Так удобнее.
Вера развернулась к двери. Открыла замок. Из подъезда потянуло прохладой.
— Вера, — окликнула Майя. — А если я не смогу уйти? Даже если пойму?
Вера не обернулась.
— Сможешь.
Дверь закрылась тихо, без хлопка. Вера спустилась на два пролёта, прежде чем остановилась. Поставила коробку на подоконник между этажами. Руки дрожали, но она не плакала. Стояла и смотрела в пыльное стекло, за которым ветер гнал по двору обёртку от мороженого.
Она не стала пересчитывать, сколько лет прошло с тех пор, как она последний раз стояла на этой лестнице. Не стала вспоминать, как выносила отсюда чемоданы — тоже в одиночку, тоже с коробками. Не стала прокручивать в голове, что скажет Олег, когда Майя то ли промолчит, то ли выложит ему всё.
Вместо этого Вера подняла коробку и пошла вниз. На улице пахло мокрым асфальтом. Она поймала такси, назвала адрес, откинулась на сиденье. Коробка стояла в ногах, перевязанная верёвкой, которую она когда-то завязала двойным узлом, чтобы книги не выпали по дороге.
Водитель включил радио. Женский голос пел о том, что всё проходит, но что-то остаётся. Вера закрыла глаза.
Она не проучила Майю. Она просто оставила ей знание, которое тяжелее любых вещей. А та — пусть сама решает, как с ним жить.
Вечером Вера развязала верёвку. Внутри лежали отцовские книги — потрёпанные, с загнутыми углами, пахнущие табаком, хотя отец бросил курить за десять лет до смерти. На дне коробки — открытка, которую она не помнила. На обороте — отцовский почерк, неровный, с наклоном влево: «Дочь, не отдавай то, что твоё. Даже если очень хочется тишины».
Вера положила открытку на стол. Прошла на кухню, налила в стакан воды из-под крана. Выпила стоя, глядя в окно на соседний дом, где в одном из окон горел свет.
Там, в том окне, кто-то тоже не спал. И это было почему-то утешительно.
Она легла спать, не разбирая книги. Оставила коробку на полу у кровати — до утра. Пусть пахнет табаком и старой бумагой. Пусть лежит рядом.
Завтра она разберёт. Всё по порядку.
