Часть 1. Забытое тело в цоколе
Запах хлора, сырой штукатурки и дешёвого лизола в городской клинической больнице № 4 сгущался ближе к полуночи. В приемном покое тоскливо мигала люминесцентная лампа, отбрасывая мертвенно-бледные блики на потертый линолеум.
34-летняя Анна Сергунова, звеня оцинкованным ведерком, домывала коридор. На ней был поношенный синий халат санитарки и аккуратно повязанная синяя косынка, из-под которой выбивались русые пряди. Врачи и молодые интерны относились к ней с привычным высоколобым пренебрежением — для них она была просто «подай-принеси», невидимой рабочей силой.
Никто из них не помнил или не хотел знать, что еще семь лет назад Анна была лучшей студенткой пятого курса мединститута. Ей пророчили блестящее будущее в реаниматологии, но когда она отказалась переписать историю болезни погибшего по вине руководства пациента, её со скандалом отчислили. Месть медицинской верхушки была тихой и жестокой: путь в профессию врача ей закрыли навсегда. Чтобы прокормить бодрящуюся, но тяжело больную мать, Анна пошла работать санитаркой в то самое отделение, где когда-то мечтала спасать жизни.
Тяжелые пластиковые двери приемного покоя с грохотом распахнулись. Фельдшеры скорой вкатили каталку.
— Находка с промзоны у объездной! — буркнул уставший фельдшер, бросая на стойку истоптанную планшетку. — Мужчина, лет пятидесяти пяти. Неизвестный, одежды толком нет — рваная штормовка, весь в грязи. Признаков жизни не подает. Окоченел, похоже.
Из кабинета выплыл главный врач клиники — Вадим Петрович Астахов. 52-летний холеный мужчина в белоснежном импортном халате, с массивными золотыми часами на запястье. От него пахло дорогим парфюмом и коньяком. Через два часа в клинику должна была прибыть строгая министерская комиссия: Астахов метил в кресло заместителя министра здравоохранения области, и любые «показатели смертности» в приемном покое прямо перед визитом гостей были для него катастрофой.
Астахов брезгливо приподнял краем шариковой ручки край грязного брезента, прикрывавшего лицо доставленного.
— Какая грязь… Где вы его только откапываете? — поморщился главврач. — Пульса нет?
— Ноль, Вадим Петрович. Температура кожи — плюс двадцать четыре. Зрачки широкие, на свет не реагируют, — отчеканил дежурный врач.
— Пишите: смерть до прибытия скорой. Оформляйте как неопознанный труп, — отрезал Астахов, даже не прикоснувшись к сонной артерии мужчины. — И немедленно спустите его в цоколь, в накопитель трупохранилища! Чтобы к приезду комиссии в приемном покое даже запаха этой рванины не было! Вы что, хотите мне всю отчетность перед министерством сорвать?!
— Вадим Петрович, может, хоть ЭКГ снимем? По протоколу же… — заикнулся молодой интерн.
— Какой протокол, коллега?! — гаркнул Астахов. — У него температура двадцать четыре градуса! Это трупное остывание! В подвал его! Сергунова!
— Я, Вадим Петрович, — Анна замерла со шваброй в руках.
— Заставь парней спустить его вниз. И вымой тут всё с дезраствором!
Каталку быстро утилизировали: тело запечатали в плотный черный полиэтиленовый мешок и санитары-совместители сгрузили его на старый грузовой подъемник, уходящий в темный, холодный цокольный этаж.
Анна спустилась вслед за подъемником, чтобы забрать техническую ветошь. В цоколе стоял звенящий ледяной полумрак. Тело неопознанного мужчины оставили на металлическом столе в неотапливаемом предбаннике морга.
Сергунова подошла к столу, чтобы расправить край простыни, и вдруг замерла.
На прозрачном пластике мешка, прямо в районе губ и носа неизвестного, проступило крошечное, едва заметное влажное пятнышко.
Конденсат.
Анна почувствовала, как по ее спине пробежала волна мурашек. Труп не дышит. Труп не выделяет тепло, способное затуманить полиэтилен изнутри.
Мгновенно забыв про швабру, Анна развязала тесемки мешка и откинула пленку. Человек лежал неподвижно, лицо его было синюшно-бледным, покрытым слоем подсохшей грязи. Анна приложила три пальца к сонной артерии на шее.
Прошла секунда. Пять. Десять. Восемьдесят секунд звенящей тишины.
И вдруг под ее подушечками пальцев едва ощутимо, как далекий и слабый толчок подземных вод, отозвалась тонкая, шелковистая «волна».
Один удар. Спустя еще сорок секунд — второй.
Это был не обычный пульс. Это была запредельная, глубочайшая гипотермия, при которой метаболизм организма замедляется в десятки раз, погружая человека в состояние, внешне неотличимое от смерти.
Анна бросилась к лестнице и взлетела на третий этаж, врываясь прямо в ординаторскую, где Астахов и три ведущих врача консилиума пили кофе, обсуждая предстоящий визит комиссии.
— Вадим Петрович! — тяжело дыша, крикнула Анна. — Неизвестный из цоколя… Он жив! У него глубокая гипотермия! На мешке конденсат, пульс один удар в сорок секунд! Срочно нужна тепловая реанимация, глюкоза, адреналин!
Консилиум замер. Астахов медленно опустил чашку с логотипом клиники и посмотрел на санитарку как на сумасшедшую. Врачи переглянулись и разразились дружным, сытым хохотом.
— Сергунова, милочка, вы совсем от своего ведра умом тронулись? — с ядовитой ухмылкой произнес Астахов. — У вас теперь санитарский диплом патологоанатома? Конденсат ей мерещится!
— Вадим Петрович, я прошу вас, спуститесь! Подключите хотя бы портативный монитор! Он умрет, если его сейчас не начать греть!
— Так, Сергунова, послушай меня внимательно, — лицо главврача мгновенно стало злым и медным. — Если ты сейчас же не подберешь сопли, не возьмешь швабру и не вымоешь лестничный пролет, я уволю тебя к чертовой матери за нарушение трудовой дисциплины! У него трупное окоченение и зафиксированная смерть! Иди работай и не лезь туда, где ничего не соображаешь!
Часть 2. Битва в подвале
Анна стояла посреди сияющего холла, а в ее ушах молотом стучала одна-единственная мысль: «Они его просто убьют. Они дадут ему замерзнуть в подвале, чтобы не портить показатели перед министерством».
Она повернулась и молча пошла вниз. Но не за ведром.
Пригнувшись, Анна проскользнула в процедурный кабинет дежурной реанимационной бригады. Пользуясь тем, что медсестры ушли на пересменку, она забила карманы халата ампулами адреналина, атропина, капельницами и флаконами с теплой глюкозой. Из подсобки хозяйственного блока она вытащила две электрические тепловые пушки, которые рабочий использовал для сушки стен, и длинный удлинитель.
Спустя три минуты Анна уже была в холодном цоколе. Она заперла массивную дубовую дверь предбанника морга на засов изнутри.
— Держись, слышишь… Держись, родной, — шептала она, включая тепловые пушки на полную мощность. Гудящий горячий воздух хлынул на металлический стол.
Анна набрала в грелки кипяток из технического титана, обложила ими грудь, пах и подмышки мужчины. Нашла старые шерстяные одеяла из кладовой. Завязав жгут на истончившейся, холодной как лед вене мужчины, она с первой попытки — сказалась старая хирургическая практика — всадила иглу капельницы. По вене потекла подогретая глюкоза с атропином.
Мужчина был сильно измазан мазутом и промзоновской грязью. Анна взяла влажную салфетку и начала быстро, профессионально очищать его грудную клетку, чтобы поставить датчики старого портативного ЭКГ-аппарата, который она притащила из списанного имущества.
Стирая слой мазута под левой ключицей, Анна вдруг замерла.
На бледной коже мужчины проступил тонкий, ровный белесый шрам от коронарного шунтирования. Но это был не обычный шов. Нити, которыми были скреплены ткани, блестели специфическим, благородным розовато-желтым оттенком.
— Золотые нити… — ахнула Анна. Такие операции делались лишь в трех клиниках мира и стоили сотен тысяч долларов. Их ставили государственным деятелям, монархам или ученым с мировым именем.
Но самое главное ждало её дальше. На шее мужчины, под рваным воротником штормовки, на плотном титановом тросике висел плоский металлический жетон. На нем не было имени. Лишь герб с двуглавым орлом, надпись «Госстандарт / Спецхран» и выгравированный шестнадцатизначный шифрованный код, под которым мелким шрифтом горел номер экстренной связи.
Анна достала свой старенький кнопочный телефон. Пальцы дрожали, но она четко вбила номер и набрала SMS, указав код с жетона и короткий текст: «Клиника № 4, цоколь, предбанник морга. Гипотермия, клиническая смерть. Нужна срочная эвакуация».
Ответ пришел через четыре секунды. На экране вспыхнули слова: «Принято. Объект на контроле. Кортеж выдвинулся. Удерживайте жизнедеятельность любой ценой».
А тем временем вверху гремели шаги.
В засов дубовой двери цоколя резко ударили.
— Сергунова! Выходи, сумасшедшая! — загремел голос главврача Астахова. — Ты что там устроила?! Ты с ума сошла — трупы греть?! Открывай дверь, я сейчас полицию вызову!
Спустя минуту засов с треском сбили монтировкой. В предбанник морга ворвался Астахов, а за его спиной — три врача из комиссии и дежурные санитары.
— Это же надо до такого додуматься! — орал Астахов, его лицо налилось багровой кровью. — Взрослая баба, а ведет себя как психопатка! Из-за твоей выходки нас сейчас вся министерская комиссия на смех поднимет! Выбросьте эту дрянь отсюда, а тело вернуть в холодильник! Пошла вон из больницы, Сергунова! Ты уволена по статье за осквернение…
Астахов не успел договорить.
Из угла предбанника, где на табурете стоял старенький, пыльный прибор ЭКГ, вдруг раздался сухой, резкий писк.
Тук…
Зеленая точка на исчерканном сеткой экранчике дёрнулась вверх.
Тук… Тук…
Астахов осекся на полуслове. Врачи консилиума замерли, как вкопанные.
Тук… Тук… Тук… — прибор набрал ритм. Линия выровнялась, показывая четкие сорок пять ударов в минуту! Мужчина на столе судорожно, с глубоким всхлипом втянул в легкие горячий воздух. Его грудная клетка поднялась, а бледные губы дрогнули.
— Он… он ожил? — залепетал молодой дежурный врач, сползая спиной по стенке. — Вадим Петрович… Пульс… У него нормальный синусовый ритм!
— Не может быть… — Астахов побелел, как собственный халат. — Это… это ошибка! Это гальваническая судорога! Отключите его! Быстро отключите, пока комиссия не увидела, что мы живого человека в морг списали!
Астахов лично бросился к столу, чтобы выдернуть капельницу из руки мужчины.
Но Анна встала перед ним на пути, крепко сжав в руке тяжелую металлическую стойку для капельниц:
— Только троньте его, Вадим Петрович! Только попробуйте!
Часть 3. Кортеж и расплата
— Да ты совсем страх потеряла, дрянь! — взвизгнул Астахов. — Санитары, скрутите её!
В этот момент глухой удар невероятной силы сотряс весь цокольный этаж клиники. Наверху зазвенели выбитые стекла, а из окна цоколя стало видно, как больничный двор заполнился яркими, слепящими сине-красными сполохами.
Во двор больницы на бешеной скорости, подминая пластиковые ограждения, ворвался кортеж: пять черных бронированных внедорожников «Аурус» и трехточечные машины ГИБДД с ревущими сиренами.
Тяжелые сапоги загрохотали по лестнице, ведущей в подвал.
Дверь в предбанник морга буквально вылетела внутрь вместе с петлями. В помещение ворвались шестеро бойцов спецназа в черном амуниции, с автоматами наперевес, мгновенно взяв периметр под контроль.
— Всем оставаться на местах! Руки на стену! — загремел командный голос.
Следом за спецназом в подвал спустился высокий, седеющий мужчина в генеральском шинели с золотыми погонами. Это был генерал-полковник Серов. На его строгом, высеченном из гранита лице горел ледяной гнев.
Астахов, дрожа всем телом и теряя тапочки, сделала шаг вперед, нервно протирая пот со лба:
— Товарищ генерал… Какая честь! Произошла ужасная ошибка! Я — главный врач клиники Астахов! Мы тут как раз… проводили сложнейшую, экстренную реанимацию! Я лично руководил операцией по спасению! Мои врачи боролись за его жизнь каждую секунду! Вот, посмотрите, мы вернули его с того света!
Генерал Серов даже не взглянул на лепечущего главврача. Он подошел к металлическому столу, опустился на одно колено и аккуратно взяла очнувшегося мужчину за руку.
— Николай Николаевич… — тихо, с глубоким уважением произнес генерал. — Николай Николаевич, вы меня слышите? Это Серов. Мы нашли вас. Врага, который ввел вам нейротоксин на объекте, уже взяли. Вы в безопасности.
Мужчина на столе тяжело, медленно открыл глаза. Его карий, мутный взгляд постепенно обрел clarity. Он перевел взгляд с генерала на бледного, дрожащего Астахова, а затем… повернул голову к Анне, которая стояла у стены, все еще сжимая в руках стойку капельницы.
— Серов… — слабым, но отчетливым, властным голосом произнес академик Николай Николаевич Соколов. — Этот… этот слизняк в белом халате… приказал бросить меня в холодильник. Он отказался даже осмотреть меня…
Астахов подкосился в коленях и со стоном сполз по влажной кафельной стене подвала, хватаясь за сердце.
— А вот эта женщина… — Соколов слабо поднял руку и указал пальцем на Анну. — Она одна… поверила, что я жив. Она грела меня своими руками. Она вернула меня оттуда…
Генерал Серов медленно поднялся. Он повернулся к своим офицерам:
— Главного врача Астахова и всех дежурных врачей смены задержать. Возбудить уголовное дело по статье «Покушение на убийство по неосторожности и оставление в опасности государственного деятеля». Изъять все записи с камер и истории болезни.
Спецназовцы молча и жестко защелкнули наручники на запястьях Астахова, золотые часы которого печально звякнули о холодный кафель подвала.
Генерал Серов подошел к Анне. Он внимательно посмотрел в ее честные, усталые карие глаза, а затем отдал честь:
— Спасибо вам, Анна Сергунова. Вы спасли человека, от решений которого зависит безопасность всей нашей страны. Я знаю, кто вы. Я уже поднял ваше личное дело, пока мы ехали сюда. История с вашим отчислением из института сегодня же будет аннулирована. Завтра утром вы получите диплом врача-реаниматолога и назначение на должность заведующей отделением реанимации нашей центральной клинической службы.
Анна стояла, не веря своим ушам. Из ее глаз выкатились две крупные, чистые слезы, но это были слезы радости и восторжествовавшей справедливости.
А на столе, под теплым светом нагревателей, ровно и уверенно стучало сердце человека, которого человеческое милосердие и профессионализм простой санитарки вернули из непроглядной тьмы.
