Андрей вернулся в деревню в апреле, когда снег уже сошел, а земля пахла прелью и будущей жизнью. Ему было двадцать семь. За спиной — девять лет города: училище, армия, стройка, вахты на Севере. В кармане — три миллиона рублей, скопленных за пять лет без выходных и отпусков. В душе — старая, как заржавевший гвоздь, обида на одного человека.
Он снял комнату у дальней родственницы, тётки Веры, и первым делом пошёл в администрацию. Сельский глава, молодой ещё мужик лет сорока, выслушал его внимательно и удивился:
— Землю? Под ферму? Андрей, ты серьёзно? У нас тут молодёжь бежит, а ты обратно. И с деньгами.
— Серьёзно, — сказал Андрей. — Деньги есть. Руки есть. Голова на плечах.
Оформили аренду на пятнадцать гектаров — бывшее колхозное поле, которое пахали ещё при Союзе. Заброшенное, заросшее бурьяном, но земля была хорошая. Андрей взял кредит, купил старенький МТЗ-восемьдесят, навесное оборудование, стройматериалы. К осени у него уже стоял каркас фермы.
Деревня смотрела на него по-разному. Кто-то крутил пальцем у виска: «Пропадёт парень, земля пустая». Кто-то, наоборот, уважал: «Характер — в отца. Тот тоже в огонь и воду».
Про отца Андрей думал часто. И каждый раз, когда думал, внутри закипала глухая ярость.
Отца его звали Иван Захарович. Был он главным зоотехником в колхозе — лучшим в районе. При нём надои росли, привесы были такие, что на выставки возили. Иван Захарович знал каждую корову по кличке, мог по глазам определить, заболела или нет. Хозяйство держалось на нём, все это понимали.
Однажды случилась беда. Эпидемия — какая-то зараза, не то бруцеллёз, не то ещё что. Полстада под нож. Комиссия из столицы. Председатель колхоза — Николай Петрович Кошелев — искал виноватого. И нашёл.
Иван Захарович кричал на собрании:
— Я предупреждал! Я три рапорта писал — карантин нужен, вакцинацию провести! А вы мне: «Денег нет, в следующем квартале». Вот вам следующий квартал! Полстада нету!
Но комиссии нужен был ответчик. И председатель сдал его. Не моргнув глазом:
— Зоотехник не обеспечил должного контроля. Халатность.
Ивана Захаровича уволили с волчьим билетом. Ни одна ферма в округе не брала его на работу.
Андрею тогда было двенадцать. Он помнил, как отец вернулся домой в тот вечер. Сел за стол. Молчал. Мать суетилась, наливала чай. Отец отодвинул чашку и сказал одно слово:
— Всё.
Дальше была чёрная полоса. Отец начал пить. Мать тянула семью на себе — работала на почте, получала копейки. Андрей подрос, уехал в город. Отца видел редко, наездами. Тот старел, ссыхался, превращался в тень того человека, которого Андрей помнил в детстве.
Умер Иван Захарович зимой. Просто не проснулся. Андрей приехал на похороны, постоял над могилой и дал себе слово: он вернётся. И построит на этой земле такое хозяйство, какого Кошелев и представить не мог. Назло. Наперекор. В память об отце.
Через три года ферма Андрея стала лучшей в округе.
Он не просто работал — он жил этим. Вставал в четыре утра, ложился за полночь. Сам доил, сам кормил, сам чинил технику. На пятый год у него было сорок голов, свой трактор, свой грузовик. Он скупал молоко у соседей, заключил договор с молокозаводом в райцентре. Пошли хорошие деньги.
Построил дом. Небольшой, но крепкий — брус, веранда, большая кухня. Мать перевёз к себе — старенькая уже, пусть под присмотром.
О Кошелеве он за эти годы почти не вспоминал. Тот давно ушёл с председателей, жил на другом конце деревни, в старом доме. Был у него сын, кажется, уехал в город. И дочь — Андрей смутно помнил девчонку с косичками, мелькавшую когда-то у колхозной конторы.
С дочерью этой он и встретился. Случайно.
Катерина работала ветврачом. Приехала из города — отучилась в аграрной академии, вернулась в район, устроилась на ветстанцию. Молодой специалист, как когда-то её отец когда-то нанимал молодых специалистов.
В первый раз она появилась на ферме Андрея по вызову. У коровы Зорьки — лучшей его коровы, семь тысяч литров в год — случился мастит. Андрей сам лечил, да не справился. Позвонил на станцию.
Машина остановилась у ворот. Из неё вышла девушка — невысокая, ладная, в синем комбинезоне, волосы под косынкой. Андрей пошёл открывать ворота и вдруг замер.
Что-то в её лице было знакомое. Разрез глаз. Поворот головы.
— Добрый день, — сказала она деловито. — Вызывали?
— Вызывал. Проходите.
Она прошла в коровник, осмотрела Зорьку, назначила антибиотики. Всё чётко, уверенно. Руки ловкие, взгляд цепкий.
— Вы у нас новенькая? — спросил Андрей, когда она закончила.
— Второй месяц работаю. А вы?
— Я местный. Пять лет как держу хозяйство.
Она сняла перчатки, поправила косынку.
— Меня Катерина зовут. Можно Катя.
— Андрей.
— Очень приятно, Андрей. Если что — звоните.
Она уехала. Андрей стоял у ворот и смотрел вслед машине. Сердце колотилось.
Он узнал её. Узнал, только не сразу, а когда она назвала имя — Катерина. Катя. И отчество сразу всплыло: Николаевна.
Дочь Кошелева.
Следующие две недели Андрей сам не свой ходил. Злился на себя: и надо же — влюбиться в дочь человека, который сломал жизнь отцу. Судьба, что ли, шутит так?
Но Зорька поправлялась, а Катя приезжала ещё дважды — проверить, как идёт лечение. Во второй раз они разговорились. Оказалось, она знает про его ферму — весь район знает. Оказалось, ей интересно: как он с нуля поднял хозяйство, какие породы держит, какие корма использует.
Андрей рассказывал и вдруг ловил себя на том, что ему нравится ей рассказывать. Нравится, как она слушает — не перебивая, задавая точные вопросы. Как кивает. Как заправляет за ухо прядь волос.
В третий раз он пригласил её на чай. Она согласилась. Сидели на веранде, пили чай со смородиновым листом. Мать Андрея — Вера Степановна — вышла поздороваться. Посмотрела на Катю, перевела взгляд на сына. Ничего не сказала. Только брови чуть подняла.
Когда Катя ушла, мать села напротив Андрея и спросила прямо:
— Ты знаешь, кто она?
— Знаю.
— И что?
— А что? — Андрей вскинулся. — Она-то при чём? Она ребёнком была, когда всё случилось. Ей тогда десять лет было. Что она решала?
Мать помолчала. Потом сказала тихо:
— Люди не поймут, Андрюша. Деревня у нас маленькая. Скажут — продал память отца.
— А я для людей живу или для себя?
Мать вздохнула, перекрестилась и ушла в дом.
Они встречались всё чаще. Катя приезжала по работе — и задерживалась. Или заезжала просто так — по пути. Или он заезжал за ней.
Разговоры были долгие — обо всём. О породах скота и о книгах. О том, почему молодёжь бежит из деревни. О детстве, о школе, о планах.
Катя оказалась непохожей на свой образ. Андрей думал — председательская дочка, наверное, избалованная, городская. А она — простая, работящая, с мозолистыми руками. И главное — без гонора. Ни разу не кичилась ни образованием, ни происхождением.
Однажды вечером они шли по деревне. Смеркалось. Где-то брехали собаки. Пахло черёмухой и навозом — обычный деревенский май.
— Андрей, — сказала Катя вдруг, — я знаю, что было между твоим отцом и моим.
Он споткнулся на ровном месте.
— Откуда?
— Мать рассказала. Не сразу. Когда узнала, что я к тебе езжу.
Помолчали.
— И что ты думаешь? — спросил Андрей.
— Я думаю, что мой отец поступил подло.
У Андрея перехватило горло. Он не ожидал такого. Думал — она будет защищать отца, оправдывать. А она…
— Ты не представляешь, как мне стыдно, — продолжала Катя. — Я когда узнала — плакала. Неделю ходила как в воду опущенная. Думала — теперь ты меня видеть не захочешь.
Андрей остановился. Взял её за руку.
— Катя. Ты здесь ни при чём. Слышишь? Ни при чём.
Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы.
— Правда?
— Правда.
В тот вечер они поцеловались впервые.
Через месяц Андрей пошёл к Кошелеву. Сам. Без приглашения.
Дом у бывшего председателя был старый, запущенный. Крыльцо покосилось, забор местами повален. Видно — мужик сдал, не тянет хозяйство.
На стук вышел сам Кошелев. Андрей не видел его лет десять и теперь поразился. Высокий, грузный, с седыми косматыми бровями и тяжёлым взглядом — но уже не тот властный председатель, каким он его помнил. Мешки под глазами, плечи опущены, руки дрожат.
— Здравствуй, Андрей, — сказал он без удивления. — Проходи.
Сели в горнице. Обстановка бедная. На стене — старые грамоты в рамках. На подоконнике — герань. Кошелев смотрел на Андрея исподлобья, ждал.
— Николай Петрович, — начал Андрей, — я пришёл сказать: мы с Катей решили пожениться.
Кошелев долго молчал. Потом усмехнулся криво:
— А ты смелый. Я думал — ты мне в морду дашь при встрече. Или вообще на порог не пустишь.
— Мог бы, — спокойно ответил Андрей. — Но Катя мне дороже старых счётов.
— Старых счётов… — Кошелев откинулся на спинку стула. — Это ты мягко сказал. Я твоего отца, можно сказать, убил. Не своими руками, но — убил. Он пил из-за меня. И умер из-за меня. А ты теперь женишься на моей дочери. Как это понимать?
— А так и понимать. Я не держу зла. Вернее, держал. Долго держал. Но Катя за вас не отвечает. И я вас простил.
Последние слова дались тяжело. Он готовил эту фразу три дня. И всё равно горло перехватило.
Кошелев вдруг закрыл лицо руками. Плечи затряслись.
— Простил, — прошепелявил он сквозь пальцы. — А я-то сам себя не простил. Ни дня. Каждый день живу и помню: Иван Захарыч из-за меня спился. Лучший специалист в районе.
Андрей поднялся. Подошёл к окну. Не знал, что делать с этим чужим раскаянием.
— Ладно, — сказал он наконец. — Что было — то прошло. Жизнь дальше идёт.
Кошелев отнял руки от лица. Глаза мокрые.
— Ты на отца похож. Иван Захарыч тоже был… справедливый. — Он помолчал. — Свадьбу-то когда?
— В августе.
— А я чего? Звать-то будешь?
— Будем. Отцу невесты полагается быть.
Кошелев крякнул. То ли кашель, то ли смех.
— Ну ты даёшь, парень. Я думал — ты меня через порог не пустишь. А ты — на свадьбу зовёшь.
— А куда деваться? — Андрей впервые улыбнулся. — Родня теперь.
Свадьбу сыграли скромно — деревенский клуб, тридцать человек, тамада из местных. Катя была в белом платье, Андрей — в костюме, который взял в аренду в райцентре. Мать Андрея сидела в первом ряду и плакала — тихо, в платочек.
Кошелев стоял в стороне, мялся. За весь вечер ни разу не подошёл к столу молодых. Андрей заметил, подошёл сам.
— Николай Петрович, что стоите? Садитесь. Вот место, рядом с мамой.
— Неловко мне, Андрюша… Вдруг кто косо посмотрит.
— А вы не на людей смотрите. На дочь посмотрите. Она счастлива.
Кошелев посмотрел на Катю. Та сияла. И вдруг — старик выпрямился, будто скинул десять лет. Прошёл к столу. Сел рядом с Верой Степановной.
Та повернулась к нему. Они встретились глазами — вдова и человек, сломавший жизнь её мужу.
— Прости меня, Вера, — сказал Кошелев тихо.
Вера Степановна долго смотрела на него. Потом кивнула. И тихо ответила:
— Бог простит. И я прощаю. Жизнь наша — она и так короткая. Нечего старые обиды таскать.
И налила ему рюмку.
Сейчас Андрею тридцать три года. У них с Катей — ферма на шестьдесят голов, двое сыновей, новый дом. Кошелев живёт у них во флигеле — старый совсем, болеет. Катя за ним ухаживает. Иногда по вечерам Андрей и Николай Петрович сидят на крыльце, смотрят на закат.
— Знаешь, Андрюха, — сказал однажды Кошелев, — а ведь ты меня победил. Не силой — силой бы я сам любого поборол. Ты меня добром победил. Это пострашнее любой силы.
Андрей усмехнулся.
— Да не собирался я вас побеждать, Николай Петрович. Я просто жить хотел. Нормально жить. По-человечески.
— Вот потому и победил.
Помолчали.
— Отец бы тобой гордился, — добавил Кошелев негромко.
Андрей посмотрел на небо — розовое, закатное, с первыми звёздами. И вдруг почувствовал, как что-то отпустило внутри. Что-то, что держало все эти годы. Как гвоздь, вытащенный из старой доски.
— Я знаю, — сказал он. — Я и сам иногда чувствую — гордится.
