За семь лет я привыкла слышать от свекрови, что Лариса была для их семьи «почти родной». На нашу годовщину Антон получил возможность впервые провести границу между прошлым и настоящим. Мне оставалось увидеть, воспользуется ли он ею.
— Бывшую сына я на праздник позвала, — сообщила Галина Петровна таким тоном, будто предупредила меня, что купила другой торт. — Ларису. Ты ведь не будешь возражать? Она столько лет с нашей семьёй общается.
Я держала телефон у уха и смотрела на два бокала, которые только что достала из верхнего шкафа. Через три дня у нас с Антоном была седьмая годовщина свадьбы. Ужин решила устроить его мать у себя дома: «Все соберёмся, посидим по-семейному». Я не спорила. Семь лет научили меня выбирать, из-за чего действительно стоит тратить силы.
Но Лариса в понятие «по-семейному» у Галины Петровны входила гораздо раньше меня.
— Я правильно поняла, вы приглашаете бывшую девушку Антона на нашу годовщину? — спросила я.
— Господи, Ирина, только не начинай с этих формулировок. Бывшая девушка — это когда люди двадцать лет назад расстались и после этого друг друга не видели. А Лариса мне почти родная. Она всегда поздравляет меня с днём рождения, привозит лекарства, если я прошу, заезжает перед праздниками. Мне что теперь вычеркнуть человека только потому, что мой сын когда-то на ней не женился?
Галина Петровна умела поставить фразу так, что возражать приходилось уже не против её поступка, а против собственного предполагаемого бессердечия.
— Вы можете общаться с кем хотите. Но годовщина наша с Антоном.
— Вот именно ваша. Значит, и гостей надо принимать достойно. Антон, кстати, ничего ужасного в этом не увидел.
Я отвела взгляд от бокалов.
— То есть Антон уже знает, что Лариса приглашена?
На другом конце провода возникла короткая пауза.
— Конечно, знает. Я же у него спросила. Он взрослый человек и понимает, что прошлое давно в прошлом. Надеюсь, ты тоже не станешь устраивать проблему на пустом месте.
Разговор закончился через минуту. Я поставила бокалы обратно в шкаф.
Антон пришёл домой около восьми. Снял куртку, прошёл на кухню и открыл холодильник, как будто его ждал самый обычный вечер.
— Мама звонила? — спросил он, не оборачиваясь.
Мне даже не пришлось начинать.
— Звонила. Сказала, что Лариса будет на нашей годовщине. И что ты это уже одобрил.
Он достал контейнер с ужином, посмотрел на меня и тяжело выдохнул.
— Ир, я ничего не «одобрял». Она спросила, не буду ли я против. Я сказал, что мне всё равно. Это разные вещи.
— Мне ты почему не сказал?
— Потому что знал, что ты заведёшься за три дня до ужина и будешь ходить с этим в голове. Я хотел, чтобы мы нормально отметили дату.
— Интересный способ нормально отметить дату. Не сказать жене, что на годовщину придёт женщина, с которой ты встречался пять лет.
— Мы встречались в институте. Мне тогда двадцать с небольшим было. Ты говоришь так, будто мама позвала мою тайную любовницу.
Он поставил контейнер на стол чуть резче, чем требовалось.
Я знала этот его способ защищаться. Если сделать мою претензию чрезмерной, ему уже не надо было отвечать на её настоящую часть.
Лариса не была для меня страшным прошлым Антона. Я видела её несколько раз. Она держалась со мной ровно и никогда не пыталась мне ничего доказать. Проблема была в другом.
Первые два года после нашей свадьбы Галина Петровна регулярно вспоминала, как Лариса умела печь «тот самый» пирог для Антона, как знала всех родственников по именам и помнила старые семейные истории. Позже сравнения стали тоньше.
«Лариса никогда не спорила из-за мелочей».
«Лариса понимала, что мужчине после работы нужен покой».
«Лариса была домашняя девочка, не всё считала своим и чужим».
Последняя фраза прозвучала несколько лет назад, когда Галина Петровна предложила мне продать мою однокомнатную квартиру.
Квартиру я купила ещё до знакомства с Антоном. Небольшая, на другом конце города, зато моя. После свадьбы я переехала к нему, а свою стала сдавать.
Свекровь тогда рассуждала разумно: зачем держать «лишние стены», если деньги можно вложить в квартиру Антона. Сделать большую кухню, поменять окна, обновить мебель. Я отказалась. Не из предчувствия беды, а потому что не видела смысла продавать собственность ради ремонта в жилье, которое принадлежало мужу ещё до нашего брака.
Галина Петровна неделю говорила о моём недоверии к семье.
Антон тогда не поддержал мать открыто, но несколько раз шутил про мой «запасной аэродром».
Шесть недель назад жильцы из моей квартиры съехали. Новых я пока не искала. Нужно было починить смеситель, заменить дверцу кухонного шкафа и решить, буду ли я вообще снова её сдавать. Антон знал, что квартира пустует. На прошлой неделе ещё спрашивал, когда я займусь объявлением.
Сейчас он разогревал ужин и снова делал вид, что проблема существует только у меня в голове.
— Я не боюсь Ларисы, — сказала я. — Я не хочу на нашей годовщине участвовать в очередной маминой демонстрации, что кто угодно ей ближе меня.
— Мама такая. Ты же знаешь.
— Знаю. Поэтому вопрос сейчас не к ней.
Он закрыл микроволновку и наконец повернулся ко мне.
— А ко мне какой вопрос?
— Если в субботу твоя мать начнёт устраивать из Ларисы особого человека рядом с тобой, ты что сделаешь?
Антон поморщился.
— Ира, ты уже придумала сцену, которой ещё не было.
— Я не придумываю сцену. Я задала тебе простой вопрос.
— А я не хочу сдавать экзамен по гипотетическим ситуациям. Мы придём, посидим два часа и уедем. Лариса не кусается. Мама получит свой семейный ужин. Мы вернёмся домой. Всё.
Я смотрела на него и понимала, почему столько лет такие разговоры заканчивались одинаково. Антон не просил меня согласиться с его матерью. Он просил меня сделать так, чтобы её поведение не требовало от него никаких действий.
— Хорошо, — сказала я. — Я приду. Но если твоя мама перейдёт границу, мне важно увидеть не объяснение после праздника, а то, что ты сделаешь там.
Он провёл ладонью по лицу.
— Я не собираюсь весь вечер следить, кто на кого как посмотрел. Но никто тебя унижать не будет. Давай хотя бы не начнём ссору заранее.
В тот вечер я написала Вере.
Мы дружили больше десяти лет. Она знала Галину Петровну достаточно, чтобы не спрашивать, почему меня напрягло приглашение бывшей девушки мужа.
«Если станет совсем противно, приезжай», — ответила Вера. «Я в субботу дома весь вечер. Звонить каждые полчаса не буду, обещаю».
Я улыбнулась и написала, что, скорее всего, никуда не поеду.
Тогда я действительно так думала.
К Галине Петровне мы приехали без десяти семь.
Антон всю дорогу рассказывал о работе. Я отвечала, смотрела на знакомые дворы за стеклом и думала, что, возможно, сама сделала из приглашения слишком важное событие.
У подъезда он выключил двигатель и задержал руку на ключе.
— Давай нормально, ладно? Мне хочется просто провести вечер без разборок.
— Мне тоже хочется именно этого.
— Вот и хорошо. Значит, договорились.
Галина Петровна открыла дверь в новом тёмно-синем платье. Поцеловала сына, мне сказала, что я хорошо выгляжу, и сразу позвала в комнату.
Стол был раздвинут почти до балконной двери. За ним уже сидели родственники Антона, которых я знала много лет. На подоконнике стояли блюда, не поместившиеся на стол. Из кухни доносился звук вытяжки.
Лариса пришла минут через десять.
Она вошла с цветами. Увидев меня, на секунду замедлилась, потом подошла первой.
— Ирина, поздравляю вас с Антоном. Я, если честно, долго думала, идти или нет. Галина Петровна так настаивала, что я решила: наверное, это обычный семейный ужин.
— Спасибо, — ответила я. — Теперь уже точно семейный.
Она всмотрелась в моё лицо, но ничего не сказала.
Галина Петровна забрала у неё цветы.
— Ларочка, проходи. Я тебе место оставила.
Вот тогда всё стало простым.
Справа от Антона лежала салфетка, стояли приборы и высокий бокал. Слева сидела его мать. Моё место оказалось напротив, между двумя родственниками.
Я посмотрела на Антона.
Он тоже увидел рассадку. Это было заметно по тому, как он задержался у стула. Ему понадобилось ровно несколько секунд, чтобы понять, что происходит.
Несколько секунд были вполне достаточным сроком для решения.
— Мам, а почему Ирина там? — спросил он.
Галина Петровна уже поправляла букет в вазе.
— Потому что там место. Что за вопрос? Лариса сядет рядом с тобой, ей будет с кем поговорить. Ирина всех знает, ей везде удобно.
— Я могу сесть на её место, — сказала Лариса. — Мне вообще без разницы.
— Не выдумывай. Я специально всё расставила, — отрезала Галина Петровна и тут же улыбнулась остальным. — Рассаживайтесь, пока горячее не остыло. Первое горячее позже подам, но закуски тоже не железные.
Я подошла к Антону ближе.
— Мы говорили об этом три дня назад. Просто поменяйся со мной местами.
Он опустил голос.
— Ира, сейчас все смотрят. Если я начну переставлять стулья, мама устроит скандал.
— Стулья уже переставила твоя мама.
— Пожалуйста, не делай из этого событие. Сядь пока. Давай хотя бы до горячего нормально досидим, а потом, если захочешь, уедем раньше.
Он говорил быстро и тихо. Ему действительно было неудобно.
Только неудобно ему было не оттого, что жена на годовщине сидит напротив, пока рядом с ним мать усаживает бывшую. Ему было неудобно, что я могу заставить его что-то предпринять.
Я посмотрела на своё место.
— Хорошо. До горячего я досижу.
Антон будто сразу расслабился.
Именно это я запомнила лучше всего.
Мы сели.
Первые двадцать минут прошли почти обычно. Родственники обсуждали цены, чью-то дачу, чью-то поездку. Лариса несколько раз обращалась ко мне через стол, просила передать блюдо и старалась включить меня в общий разговор.
Если бы рядом с Антоном сидела любая другая знакомая женщина, вечер не стоил бы и одного неприятного воспоминания.
Галина Петровна не оставила такой возможности.
— Ларочка, а помнишь, как вы с Антоном на мою дачу ездили? — спросила она, накладывая салат. — Он тогда ещё колесо пробил и полчаса делал вид, что знает, куда ставить домкрат.
Лариса неловко улыбнулась.
— Галина Петровна, это было лет двадцать пять назад. Я уже половину не помню.
— А я помню. Хорошее ведь не забывается.
Антон усмехнулся и потянулся за хлебом.
Я ждала, что он сменит тему.
Он не сменил.
Через несколько минут свекровь достала из шкафа старую фотографию, которую, по её словам, недавно нашла в коробке. На снимке были совсем молодые Антон и Лариса на каком-то летнем празднике.
— Смотрите, какие дети, — сказала она и пустила фотографию по столу. — Антоша тогда такой худой был. А Лариска красавица, ничего не скажешь.
Кто-то из родственников быстро посмотрел на меня и передал снимок дальше.
Лариса перестала улыбаться.
— Давайте уберём, правда. Не тот повод для архивов.
— А что такого? — удивилась Галина Петровна. — Ирина у нас современная женщина, она прошлое мужа не ревнует. Правда, Ириш?
Она произнесла это ласково. Так она всегда делала, когда хотела оставить мне только два варианта: согласиться или выглядеть смешной.
Я положила фотографию на край стола.
— К фотографии у меня вопросов нет.
Галина Петровна чуть подняла брови.
— Ну и прекрасно. А то сейчас женщины из всего драму делают.
Антон посмотрел на меня. В его взгляде была просьба, которую я уже слышала десятки раз: не отвечай, не сейчас, не здесь.
Я не ответила.
Мне стало даже интересно, сколько ещё он будет считать своё бездействие отсутствием выбора.
Лариса сама перевела разговор на другую тему. Через пару минут остальные её подхватили, и за столом стало легче.
Но дело уже было не в том, что скажет Галина Петровна дальше.
Я видела Антона напротив. Он смеялся над рассказом одного из родственников, иногда обращался ко мне, просил передать блюдо. В какой-то момент положил Ларисе салфетку, которая упала со стола. Обычный жест. Ничего значительного.
Всё значительное произошло раньше, в первые минуты после рассадки.
Я могла встать тогда же. Могла устроить спор в прихожей. Могла потребовать от Антона ехать домой вместе.
Вместо этого я выполнила его просьбу.
Я сидела до горячего.
Когда Галина Петровна принесла большую форму с запечённым мясом, родственники начали освобождать место на столе. Антон наклонился ко мне через стол.
— Ну вот. Видишь? Всё нормально. Мама переборщила с фотографией, я потом ей скажу.
На моей тарелке лежал кусок хлеба, который я за последние десять минут раскрошила на мелкие неровные части. Я собрала их на край тарелки.
— Ты просил досидеть до горячего. Я досидела.
Он не сразу понял.
— В каком смысле ты досидела?
Я встала.
Галина Петровна обернулась с блюдом в руках.
— Ирина, ты куда? Я тебе сейчас кусок положу.
— Спасибо, я не буду. С годовщиной нас уже поздравили. Я поеду.
— Что значит поедешь? — её голос стал жёстче. — Опять хочешь всем настроение испортить?
Я взяла сумку со спинки стула.
— Настроение у вас хорошее. Я его не трогаю.
Антон поднялся следом.
— Ира, давай выйдем на минуту.
Мы вышли в прихожую. За дверью комнаты разговор на несколько секунд стих, потом кто-то нарочито громко попросил передать соус.
Антон прикрыл дверь.
— Ты серьёзно сейчас уедешь? Мы вместе приехали.
— Да, я сейчас уеду.
— Я же сказал, что поговорю с мамой потом. Что ты хочешь доказать этим уходом?
— Ничего тебе доказывать я не собираюсь.
— Тогда объясни, зачем ты уходишь?
Я надела пальто и застегнула две верхние пуговицы.
— Потому что я больше не хочу сидеть за столом, где твоей матери важнее показать место Ларисы, чем отметить нашу годовщину. И ещё меньше я хочу делать вид, что ты здесь ни при чём.
— Я при чём? Я её не сажал!
— Ты мог просто пересесть на другой стул.
— И устроить цирк на глазах у всей семьи?
— Нет, Антон. Нужно было просто пересесть.
Он посмотрел в сторону комнаты.
— Ты понимаешь, что мама восприняла бы это как демонстрацию?
— Она и устроила демонстрацию. Только ты решил, что отвечать за неё должна я.
Антон повысил голос совсем немного, но я услышала знакомое раздражение.
— Ирина, я не могу каждый раз выбирать между вами.
— Сегодня не надо. Ты уже выбрал, кому должно быть неудобно.
Он открыл рот, потом покачал головой.
— Ты всё выворачиваешь. Хорошо, езжай домой, если тебе нужно остыть. Я через час приеду, поговорим без зрителей.
— Домой я сегодня не поеду.
— Тогда скажи хотя бы, куда ты собираешься?
Я взяла шарф.
— К Вере. Она меня ждёт.
Галина Петровна появилась в дверях комнаты.
— Антон, пусть едет, если ей так хочется. Нельзя удерживать человека, который решил обидеться. У нас гости.
Я посмотрела на неё.
За семь лет у меня накопилось достаточно слов, чтобы испортить ей не только этот вечер.
Ни одно не было нужно.
— Доброй ночи, Галина Петровна. Продолжайте праздник без меня.
Я вышла.
На улице я несколько секунд стояла у подъезда и пыталась вызвать такси. Пальцы промахивались по экрану не от холода. Меня трясло от злости, от стыда за этот стол, от того, что часть меня всё ещё хотела дождаться Антона и услышать от него правильные слова.
Машина приехала через шесть минут.
Вера открыла дверь почти сразу.
На ней были домашние брюки и старая футболка. На диване лежало сложенное одеяло, рядом стояла запасная подушка.
— Я весь вечер телефон не трогала, как обещала, — сказала она. — Но постелить на всякий случай решила.
Я сняла пальто.
И вот тогда мне впервые за вечер стало трудно держаться.
Не потому, что у Веры был приготовлен диван. А потому, что она сделала ровно то, о чём сказала: не лезла, не звонила, не требовала объяснений и оставила мне место.
Я села на край кресла.
— Ларису посадили рядом с ним.
Вера опустилась на диван напротив.
— А Антон что сделал, когда увидел рассадку?
— В итоге он остался сидеть рядом с Ларисой.
Она подождала.
— Он хотя бы пытался что-то изменить?
— Спросил у матери, почему я сижу напротив. Потом попросил меня не делать событие и досидеть до горячего.
Вера медленно кивнула.
— И ты после этого всё-таки досидела до горячего?
— Да. Ровно до горячего, как он и просил.
У меня вырвался нервный смешок, и тут же стало противно от самой нелепости этой формулировки.
Вера не стала ругать Антона. За это я была ей благодарна. Когда чужой человек начинает перечислять недостатки твоего мужа, даже если ты сама только что говорила то же самое, внутри автоматически появляется желание защищать прожитые годы.
— Что ты хочешь сделать сейчас? — спросила она.
— Пока не знаю, что хочу сделать дальше.
Это была первая честная фраза за весь вечер.
Телефон лежал в сумке и звонил уже второй раз.
Я достала его. Антон.
— Ты собираешься ему ответить?
— Да. Иначе он приедет сюда.
Я вышла на кухню и приняла вызов.
— Ты где именно? — спросил Антон без приветствия.
— Я у Веры, как и сказала в сообщении.
— Я это понял. Ты собираешься сегодня возвращаться?
— Нет, сегодня я возвращаться не буду.
Он вздохнул.
— Ира, мама тоже хороша, я не спорю. Но ты ушла с нашей годовщины из-за рассадки. Ты сама понимаешь, как это звучит?
— Я ушла не из-за рассадки.
— А из-за чего тогда? Из-за фотографии? Я сказал, что она была лишней.
— Ты всё время выбираешь одну маленькую деталь, которую можно признать лишней, чтобы не смотреть на остальное.
— Какое ещё «остальное» ты сейчас имеешь в виду?
Я прислонилась бедром к столешнице.
— Ты знал про Ларису заранее и не сказал мне. Ты видел, зачем твоя мать посадила её рядом с тобой. Я попросила тебя поменяться местами. Ты не захотел, потому что матери стало бы неудобно перед гостями. Потом попросил меня потерпеть до горячего, чтобы вечер прошёл нормально. Для кого нормально, Антон?
Он замолчал.
Потом сказал уже тише:
— Я просто не хотел скандала.
— Я знаю, что ты именно этого и хотел.
— Тогда почему ты делаешь из этого вывод, будто я против тебя?
— Потому что за семь лет я наконец услышала смысл этой фразы. Ты не хочешь скандала, поэтому уступить должна я. Не твоя мать. Не ты. Я. И каждый раз это называется твоим нейтралитетом.
— Что ты от меня хочешь сейчас? Чтобы я поехал к маме и устроил ей разнос?
— Нет, мне не нужен разнос с твоей матерью.
— Тогда скажи нормально, чего ты хочешь.
Я посмотрела на дверь кухни. За ней Вера специально включила телевизор погромче, чтобы не слушать разговор.
На боковой стенке моей сумки лежала маленькая связка ключей. Ключи от собственной квартиры я таскала с собой все шесть недель после отъезда жильцов. То сантехника надо было пустить, то показания счётчиков проверить, то забрать оставленные ими квитанции.
До этой минуты квартира была просто пустым помещением, которым надо заняться.
Теперь я впервые подумала о ней как об адресе, куда могу поехать не на пару часов.
— Сегодня я останусь у Веры, — сказала я. — А утром приеду за своими вещами. Буду жить в своей квартире.
На этот раз Антон не ответил сразу.
— Ты сейчас на эмоциях и утром будешь смотреть на это иначе.
— На эмоциях я была у твоей матери. Сейчас я говорю, что буду делать утром.
— Из-за одного вечера ты решила съехать?
— Нет. Один вечер просто оказался достаточно ясным.
Он заговорил быстрее.
— Ира, давай ты переночуешь у Веры, если тебе так нужно, а утром мы поговорим. Не надо таскать вещи и устраивать ещё один спектакль.
— Я приеду около десяти. Вера поможет мне с машиной. Я заберу одежду, документы, рабочие вещи и своё личное. Остальное сейчас делить не собираюсь.
— То есть ты уже всё решила?
— Где я буду жить завтра, да.
— А с нашим браком ты тоже уже всё решила?
Я прикрыла глаза.
Вот этого вопроса я боялась больше, чем любой реплики Галины Петровны.
Семь лет не исчезали из-за одного ужина. В них были поездки, болезни, ремонты, смешные семейные привычки, утренние сообщения, покупки на двоих. Был Антон, который встречал меня после поздней работы и умел чинить всё, кроме разговоров с собственной матерью.
Я не хотела превращать эти годы в доказательство того, что всё было плохо.
Но использовать хорошие годы как обязанность терпеть дальше тоже больше не могла.
— Про брак мы поговорим позже, — сказала я. — Когда ты перестанешь объяснять мне, почему я должна была остаться за тем столом.
— Я не говорил, что ты должна.
— Ты попросил досидеть до горячего.
Он снова замолчал.
— Хорошо, — произнёс наконец. — Приезжай утром. Поговорим.
Я завершила вызов.
Вера стояла в коридоре, делая вид, что ищет зарядку в ящике.
— Я завтра поеду в свою квартиру, — сказала я.
Она выпрямилась.
— Ты хочешь уехать туда насовсем?
— Пока отдельно. Мне этого достаточно, чтобы начать.
Вера закрыла ящик.
— Хорошо. Во сколько завтра выезжаем?
— Давай в половине десятого, чтобы к десяти быть у нас.
— Хорошо, к половине десятого я буду готова.
Ночью я почти не спала.
Не прокручивала в голове свекровь и Ларису. Я вспоминала другие разговоры с Антоном, в которых соглашалась «не обострять». День рождения его матери, когда она при гостях пошутила, что я слишком стара для ребёнка, а Антон потом объяснил, что она «ляпнула глупость». Новый год, когда Галина Петровна без спроса пригласила к нам родственников, а муж сказал, что отказать в последний момент неудобно. Историю с моей квартирой, которую он называл маминым неудачным советом, хотя неделю после моего отказа сам был со мной холоден.
Я не собирала обвинения.
Я проверяла собственную память.
Утром вывод остался тем же.
В девять сорок пять мы с Верой подъехали к дому.
Она открыла багажник и посмотрела на меня.
— Я могу подняться. Могу остаться здесь. Как тебе лучше?
— Поднимись. Не для защиты. Просто коробки потом вместе вынесем.
Антон открыл дверь сразу. Он был в той же рубашке, что на празднике, только без ремня и с закатанными рукавами.
— Привет, Вера. Не ожидал, что ты тоже приедешь, — сказал он.
— Привет. Я только помогу Ирине с коробками.
Он пропустил нас внутрь.
На кухонном столе стояли две чашки, но я не стала спрашивать, ждал ли он меня к завтраку. Я пошла в спальню и достала с верхней полки чемодан.
Антон вошёл следом.
— Значит, ты правда собираешь вещи и всё-таки уезжаешь.
— Я вчера сказала тебе именно это, Антон.
— Я думал, ты поспишь и мы поговорим.
— Мы можем говорить, пока я собираюсь.
Он сел на край кровати.
— Хорошо. Я был неправ, что не сказал тебе про Ларису. Надо было сказать. И маме надо было сразу объяснить, что рассадка дурацкая. Это я признаю. Но съезжать из-за этого — перебор.
Я снимала с вешалок рабочие блузки и складывала их в чемодан.
— Ты опять оставил только те части, которые удобно признать.
— А что мне ещё признать? Что я плохой муж, потому что не пересел на другой стул?
— Что ты прекрасно видел, что делает твоя мать, и решил не вмешиваться, потому что последствия моего недовольства для тебя привычнее, чем её недовольство.
— Это твоя трактовка того, что произошло вчера.
— Да. И жить дальше мне тоже по моей трактовке.
Он встал.
— Ты сейчас рушишь семью из-за моей матери.
Я перестала складывать одежду и посмотрела на него.
— Нет, Антон. Если бы дело было только в твоей матери, я бы вчера уехала от неё и сегодня вернулась к тебе. Я съезжаю потому, что в конфликте с ней ты годами предлагаешь мне одно и то же: потерпи, промолчи, не усложняй, не ставь меня перед выбором. А вчера я увидела это при всех и уже не смогла назвать случайностью.
Он прошёл к окну, остановился, потом повернулся.
— И что, всё? Семь лет можно просто сложить в чемодан?
— Нельзя. Поэтому я и не говорю тебе сейчас про развод. Я говорю, что больше не буду жить здесь так, будто мне некуда идти и поэтому мы можем отложить этот разговор ещё на несколько лет.
— У тебя квартира пустая. Там даже жить нормально нельзя.
— Можно. Жильцы забрали своё, мебель осталась. Остальное докуплю.
— Ты же собиралась снова её сдавать.
— Уже не собираюсь. По крайней мере, сейчас.
Он усмехнулся, но без веселья.
— Запасной аэродром всё-таки пригодился.
Я застегнула чемодан.
— Ты всегда так его называл. А это просто моя квартира, Антон. Она не виновата в том, что у меня есть ключи.
Он отвернулся.
Из прихожей донёсся голос Веры:
— Ирин, коробки здесь оставлю. Я в машину отнесу первую партию, когда скажешь.
— Спасибо, Вера. Сейчас закончу с одеждой.
Антон посмотрел на дверь.
— Ты даже Веру подключила к нашему выяснению отношений.
— Она помогает перевезти вещи. Не надо делать из неё участника нашего брака.
— А моя мама, по-твоему, значит, участник нашего брака?
— Вчера была. Потому что ты позволил ей решить, где будет сидеть твоя жена на вашей годовщине, а потом попросил жену не создавать тебе неудобств.
Он провёл рукой по волосам.
— Я просто хотел всем угодить и никого не обидеть.
— Вот это уже ближе к тому, что вчера произошло.
— И что, желание всем угодить теперь тоже преступление?
— Нет. Просто выяснилось, что всем угодить ты можешь только за мой счёт.
Он сел снова.
Несколько минут я собирала документы, зарядки, косметику, рабочий ноутбук. Антон больше не спорил.
Потом его телефон зазвонил на тумбочке.
На экране высветилось: «Мама».
Он посмотрел на меня, сбросил вызов и положил телефон экраном вниз.
Вчера такой жест, наверное, многое бы для меня значил.
Сегодня он опоздал.
— Я могу поговорить с ней при тебе, — сказал он. — Сказать, что она перешла границу.
— Поговори с ней ради себя. Мне уже не нужен отчёт.
— А что тебе нужно от меня?
Я закрыла коробку с документами.
— Чтобы ты сам понял, чего хочешь от нашего брака и что готов для этого делать. Без того, чтобы я писала тебе инструкцию.
Он долго смотрел на меня.
— Скажи хотя бы одно: ты вообще собираешься вернуться?
— Я правда пока не знаю, вернусь ли.
Это не было наказанием. Я действительно не знала.
— Но сегодня я уезжаю, — добавила я. — Это я знаю точно.
Мы вынесли вещи за три поездки к лифту. Вера не задавала вопросов. Антон помог спустить тяжёлую коробку с книгами, поставил её в багажник и задержал руку на крышке.
— Позвони мне, пожалуйста, когда вы доедете до твоей квартиры.
— Хорошо, я напишу, когда доедем.
— Ира, подожди ещё секунду.
Я обернулась.
Он стоял у машины в рубашке с закатанными рукавами, уставший, растерянный и впервые за весь этот длинный вечер без готового объяснения.
— Я правда не думал, что для тебя всё настолько серьёзно.
— Я знаю. В этом и проблема.
Мы уехали.
В моей квартире пахло закрытым помещением и свежим герметиком возле недавно починенного смесителя. На кухонном шкафу всё ещё не хватало одной дверцы. В спальне стояла кровать, в прихожей — старый шкаф, который жильцы не трогали.
Ничего праздничного.
Зато на двери был мой замок, а в кармане лежал мой ключ.
Мы с Верой занесли последние вещи. Она спросила, нужно ли помочь разобрать коробки.
— Нет, дальше я сама разберусь с вещами.
Она кивнула, обняла меня и ушла.
Я постояла в прихожей, потом открыла шкаф. Шесть недель там висели три пустые плечики, оставленные прежними жильцами.
Я повесила на одно из них пальто, в котором ушла вчера с годовщины.
На этот раз мне не нужно было спрашивать, какое место предназначено мне.
