— Ты и так живёшь в трёшке. Зачем тебе ещё одна квартира? Потерпи, — поддержал свёкор.
Я стояла посреди кухни с телефоном в руке и молчала. Не от растерянности. От злости, которая ещё не нашла слов.
Квартира на Ткацкой была моя. Купленная за четыре года до свадьбы, на деньги от бабушкиного наследства и трёх лет работы без отпусков. Однушка, тридцать восемь метров, пятый этаж, окна во двор. Я сдавала её с двадцать второго года и ни разу не пожалела. Сорок тысяч в месяц шли на отдельный счёт. Это была моя подушка, мой воздух, моё спокойствие.
А потом заболела Галина Петровна.
В октябре ей поставили диагноз, и началась химиотерапия в клинике на Бауманской. Ездить из Бутова три раза в неделю она не могла. Николай Семёнович водил её за руку, как ребёнка, и сам еле держался.
— Свет, может, пустим их пожить на Ткацкую? — сказал Виктор вечером. — Там до больницы пешком.
Он не просил. Просто смотрел на меня, и я видела, что ему тяжело.
— Хорошо. Позвоню жильцам, предупрежу за месяц.
Жильцы съехали в ноябре. Я вымыла квартиру сама, перевезла чистое бельё, купила увлажнитель воздуха и поставила в холодильник кастрюлю бульона. Галина Петровна вошла, села на диван и заплакала.
— Спасибо, Светочка. Мы ненадолго.
Я обняла её. Верила каждому слову.
Первые два месяца я приезжала через день. Возила Галину Петровну на процедуры, когда Николай Семёнович простудился. Стояла в очередях за рецептами. Готовила им еду на два дня вперёд и оставляла контейнеры с подписями: «вторник, обед», «среда, ужин». Виктор помогал по выходным, и мне казалось, что мы справляемся.
В декабре позвонила Алла, сестра Виктора. Голос бодрый, быстрый.
— Слушай, родители же всё равно на Ткацкой. А у меня Димка в школу пошёл, ему комната нужна. Можно мы с детьми в их квартиру переедем? Временно.
Я не успела ответить.
— Папа сказал, что он не против. Ключи у меня есть.
Когда я рассказала Виктору, он пожал плечами.
— Ну а что такого? Квартира пустует. Алле правда тесно.
Мне показалось, что я ослышалась. Но он уже смотрел в телефон.
Химиотерапия закончилась в марте. Контрольные анализы в апреле. Результаты хорошие. Галина Петровна окрепла, начала гулять одна, записалась в поликлинику рядом с домом. Рядом с моим домом.
Я ждала разговора. Он не начинался.
В мае я приехала на Ткацкую забрать зимние вещи из кладовки. На двери висел новый коврик с надписью «Добро пожаловать». В прихожей стоял чужой комод, которого я никогда не видела. На кухне пахло квашеной капустой, и на подоконнике в горшках росли помидоры.
— Галина Петровна, — сказала я осторожно. — Вы не думали, когда обратно? Лечение ведь закончилось.
Она посмотрела на меня так, будто я сказала глупость.
— Домой мы не поедем. Мы здесь привыкли. А в нашей квартире теперь Алла с детьми.
— Алла же говорила, что это временно.
— А теперь Димка в школу рядом ходит. Куда их дёргать?
Я села на табуретку.
В квартире свёкров жила Алла с детьми. Потому что свёкры жили в моей квартире. Цепочка, в которой каждое звено держалось на моей уступке.
Вечером я говорила с Виктором. Спокойно. Мне было важно, чтобы он услышал.
— Вить, квартира простаивает седьмой месяц. Это двести восемьдесят тысяч упущенных. Лечение закончилось. Твои родители здоровы. Им пора домой.
Он потёр переносицу.
— Ну мать говорит, что ей тут удобно. Поликлиника рядом, магазин.
— Вить. Это моя квартира.
— Я знаю.
— Тогда скажи им.
— Давай подождём до лета. Пусть Алла разберётся.
Я посмотрела на него и поняла, что ждать он может бесконечно.
В июне я приехала снова. Николай Семёнович встретил меня в коридоре. Он повесил полку над дверью. Мою дверь просверлил в трёх местах.
— Светлан, я тут кондиционер хочу поставить. Ты не против?
— Николай Семёнович, я против того, чтобы вы здесь жили.
Он обиделся. Ушёл на балкон и не выходил, пока я не уехала.
На следующий день позвонила Галина Петровна. Голос ледяной.
— Света, мы тебе мешаем? Мы старые больные люди. Нам что, на улицу?
— У вас есть квартира.
— Там Алла с детьми! Ты хочешь, чтобы внуки на улице оказались?
— Алла жила в съёмной до вашей квартиры. Пусть вернётся.
— Ты считаешь чужие деньги! У Аллы нет таких возможностей, как у тебя!
Я положила трубку. Руки тряслись, но не от страха. От понимания, что добрый жест превратился в ловушку, из которой меня ещё и стыдили за попытку выйти.
В субботу я позвала Виктора в кафе. Без детей, без спешки.
— Я даю твоим родителям месяц. Первого августа квартира должна быть свободна. Первого сентября я снова сдаю её.
Он молчал.
— Если Алла не съедет из их квартиры, это их разговор с Аллой. Не мой.
— Мать будет плакать, — сказал он тихо.
— Вить. Мать полгода плачет чужими деньгами. Она здорова. У неё есть дом.
Он допил кофе. Поставил чашку.
— Я поговорю.
Я знала, что разговор будет страшный. И знала, что если Виктор его не выдержит, следующим шагом будет письменное уведомление. Потому что договариваться на словах я уже пробовала.
Виктор поехал к родителям в воскресенье. Вернулся через три часа, серый и молчаливый. Я не спрашивала. Он сам сел рядом.
— Мать сказала, что я предатель. Отец не разговаривал. Алла позвонила и кричала двадцать минут. Сказала, что мы жадные.
— А ты что сказал?
— Что первого августа квартира должна быть пустой. И что с Аллой они разберутся сами.
Я взяла его за руку. Это было не примирение. Это был выбор, и он его сделал.
Через неделю позвонила Алла. Голос другой, деловой.
— Мне нужно два месяца, чтобы найти съёмную.
— Два месяца у родителей. Не у меня, — ответил Виктор.
— Месяц. Я уже смотрю варианты.
Она нашла за три недели.
Первого августа я приехала на Ткацкую с уборщицей и новым замком. Квартира была пуста. На кухонном столе лежала записка от Галины Петровны: «Спасибо за гостеприимство. Жаль, что оно кончилось».
Помидоры на подоконнике засохли. Коврик «Добро пожаловать» она забрала. На стене в коридоре остались три дырки от полки Николая Семёновича.
Я вызвала мастера, заделала стену, поменяла замок. Повесила объявление на сайте в тот же день. Через неделю заехали новые жильцы. Сорок пять тысяч в месяц, потому что цены выросли.
Виктор не звонил родителям две недели. Потом позвонил. Галина Петровна говорила сухо, но говорила. Николай Семёнович передал, что кондиционер всё-таки надо было поставить.
Алла переехала в съёмную в Медведково. Квартира свёкров снова стала квартирой свёкров.
На семейном ужине в октябре Галина Петровна сидела напротив и не смотрела мне в глаза. Николай Семёнович передавал хлеб через Виктора. Алла не пришла.
Я ела салат и думала о том, что доброта без срока превращается в бесплатную аренду. А бесплатная аренда, как любая бесплатная вещь, быстро становится правом.
Виктор под столом сжал мою руку.
Это было не прощение. Не примирение. Просто жизнь, в которой каждый вернулся на своё место. И моя квартира тоже.
