— Сумку забери. И нечего её здесь оставлять, будто ты на минутку вышла. — Мать поставила потёртую спортивную сумку на крыльцо и отступила к двери, придерживая её ногой.
Юля смотрела на расстегнувшийся боковой карман. Оттуда торчал угол жёлтого полотенца, которое Антон когда-то купил для их съёмной квартиры. Он выбрал самое яркое из всех, объяснив, что по утрам им и без того хватает серости.
Теперь полотенце волочилось по мокрой ступеньке, а Юля никак не могла заставить себя нагнуться.
— Мам, мне хотя бы до завтра остаться. Автобус только вечером. — Она держалась за деревянные перила, знакомые с детства: под ладонью всё ещё чувствовалась глубокая зарубка, оставленная её велосипедом.
Раиса Петровна посмотрела через плечо дочери на улицу. У соседнего забора остановилась почтальонша, поправляла что-то в сумке.
— До завтра, а потом до родов, а потом ребёнка мне на шею? — Мать понизила голос, и от этого Юле стало ещё тяжелее. — Мы с отцом тебя учили, последние деньги отправляли. Думали, человеком станешь.
— Я и стала, мам. Я работаю. У меня диплом, работа… Антон погиб, понимаешь?
— Про Антона вся деревня знает. А про остальное откуда мне знать? На похоронах ты молчала.
Юля медленно подняла голову.
Она приехала тогда с температурой, почти двое суток не спала. На кладбище стояла позади всех, потому что Галина Николаевна, мать Антона, не выпускала из рук его куртку, и Юле казалось непозволительным подходить к ней со своим горем. У той был сын. А у Юли мужчина, с которым они даже расписаться не успели.
Хотя ещё за неделю до аварии он сидел на кухне, прижимал телефон к уху и уговаривал мать приехать в город.
— Мы тебе кое-что объявить хотим, — тянул он с таким важным видом, что Юля смеялась над чашкой чая. — Нет, по телефону нельзя. Это дело семейное.
Галина Николаевна собиралась приехать в воскресенье. Антон погиб в пятницу.
— Я не знала, как ей говорить, — произнесла Юля. — Она возле могилы едва стояла. А ты теперь…
— А я теперь должна перед людьми оправдываться? — Раиса Петровна наконец посмотрела дочери прямо в лицо. — Все девки как девки: замуж выходят, детей рожают. А у тебя жениха нет, зато живот скоро будет.
Из дома донёсся скрип половиц. Отец появился в полутёмном коридоре, в старом свитере с растянутыми манжетами. Юля сразу повернулась к нему.
— Пап, я ненадолго. Встану на ноги и съеду. Мне только сейчас некуда податься.
Николай Степанович остановился за плечом жены. Смотрел он не на дочь, а на сумку.
— Коля, не вмешивайся, — предупредила Раиса Петровна, даже не оборачиваясь.
Отец потёр переносицу.
— Юль, ты бы матери не перечила сейчас. Она расстроена. Переночуй в городе, потом созвонитесь.
До города было шестьдесят километров. До её съёмной комнаты ещё две пересадки. А в комнате стояли Антоновы ботинки, и со дня похорон она не могла убрать их с коврика.
Юля выдернула полотенце из кармана, затолкала поглубже и застегнула молнию. Потом спустилась с крыльца.
Калитка за спиной не закрылась. Наверное, отец всё ещё смотрел ей вслед. Она очень старалась не оборачиваться, потому что, если бы увидела его, непременно попросила бы ещё раз.
По деревенской улице тянуло дымом. У кого-то кипело варенье, кто-то пилил дрова. Жизнь продолжалась с такой деловитой уверенностью, будто ничего особенного не произошло.
Юля прошла мимо школы, где её фотография несколько лет висела на стенде выпускников. «Наша гордость», — любила повторять мать, показывая соседкам газетную заметку о дочери, поступившей на бюджет.
В университете Юля училась хорошо. У неё легко получались чертежи, она замечала ошибки в расчётах раньше преподавателя и могла часами подбирать удобное расположение мебели в крошечной комнате. После выпуска её взяли проектировщиком на мебельную фирму. Антон устроился туда же водителем.
Они снимали небольшую квартиру над пекарней. По утрам в кухне пахло хлебом, а зимой из плохо закрывавшегося окна дуло так, что Антон приклеивал к раме полоски бумаги. Он смеялся: для других они возят дорогие шкафы, а сами живут с табуретом, который держится на честном слове.
Когда Юля показала ему тест, он сел именно на этот табурет. Тот жалобно скрипнул, и они оба испугались, что сейчас развалится.
Потом Антон долго гладил её по волосам.
— Только ты не думай, что я из-за ребёнка женюсь. — Он пытался заглянуть ей в лицо. — Я раньше собирался. Просто хотел сначала денег подкопить, чтобы всё нормально было.
Они выбрали дату регистрации, начали откладывать на кольца. Юля даже записала в телефоне номер женщины, которая шила недорогие платья.
Теперь в телефоне оставалось всё: номер портнихи, список покупок, сообщение от Антона с просьбой не готовить ужин. В тот вечер он собирался привезти пироги.
До остановки было уже недалеко, когда Юля достала телефон и нашла сохранённый номер городской клиники. Палец завис над экраном.
Она хотела этого ребёнка. От этой простой правды некуда было деться.
Но на карточке оставалось немного денег, за квартиру скоро платить, а хозяйка уже осторожно спросила, не станет ли теперь Юле дорого снимать одной. Возвращаться домой оказалось нельзя. И Юля шла по улице, убеждая себя, что нужно хотя бы узнать, как всё происходит.
В этот момент возле неё притормозила старая синяя машина.
— Юлька, ты чего пешком с таким баулом? — Ольга перегнулась через пассажирское сиденье, открывая дверцу. — Садись, я в город. Думала, ты у родителей до выходных останешься.
Юля поставила сумку в ноги, пристегнулась и только тогда заметила, что всё ещё держит в руке телефон с набранным номером.
Ольга не сразу начала расспрашивать. У неё с юности была привычка сначала дать человеку отдышаться. Она работала фельдшером в соседнем селе, возила в машине запасные носки для сына, упаковку печенья и папку с бесконечными квитанциями.
На заднем сиденье лежал картонный замок с отвалившейся башней.
— В садик поделку везли, — пояснила она, заметив Юлин взгляд. — Доехал замок, считай, после осады. Вечером опять клеить.
Юля неожиданно представила Антона с ножницами и картоном. Он наверняка построил бы целый город, а потом сам расстроился бы из-за сломанной башни.
Она отвернулась к окну, но скрыть слёзы уже не получилось. Ольга убавила печку.
— Я сейчас остановлюсь. А ты не торопись, расскажи, что случилось.
Они стояли у выезда из деревни, возле закрытого магазина. Юля говорила долго, сбивчиво, временами возвращаясь к одному и тому же. Про аварию, про хозяйку квартиры, про мать. Про отца, который отправил её ночевать в город так, будто она могла выбрать другую семью на одну ночь.
Ольга слушала, положив руки на руль.
— Ты на работу-то выходила после похорон? — осторожно уточнила она, когда Юля замолчала.
— Два дня. Потом отпуск взяла. Директор сам предложил. Я чертёж открываю, а цифры не понимаю. Смотрю на дверь склада и жду, что Антон зайдёт за накладными.
— А увольняться зачем собралась?
— Думала, дома рожу. Потом куда-нибудь устроюсь. У нас же до районного центра автобус ходит.
Сейчас этот её план казался почти детским. Она представляла свою старую комнату, мамины пироги, отца, который починит кроватку. Даже думала, не попросить ли его достать с чердака ту, в которой спала сама.
Ни одного из этих разговоров не произошло.
— Я позвонить хотела, — Юля показала экран. — В клинику. Узнать насчёт… Оль, я не могу одна. Я даже поесть себя заставить не могу. Что я с ребёнком делать буду?
Ольга не потянулась отнимать телефон. Только посмотрела на подругу внимательнее.
— Ты сама этого хочешь или тебе сейчас кажется, что тебя со всех сторон вытолкнули?
Юля долго вытирала мокрые щёки рукавом.
— Я не хочу. Мы его ждали. Антон уже кроватки смотрел, представляешь? Я над ним смеялась, рано ещё. А теперь мне страшно даже в магазин зайти. Думаю: куплю хлеба или лучше деньги сберечь.
Ольга подала ей пачку салфеток. Она знала цену таким подсчётам: сама после развода несколько месяцев записывала в тетрадь каждую покупку. И потому не стала уверять, что всё непременно устроится само собой.
— Сразу всю жизнь сейчас не решим, — произнесла она. — Но сегодня тебе есть где ночевать. У меня диван свободный. Еду найдём. Завтра с работой разберёшься, спросишь про выплаты. Ты ведь официально работаешь?
Юля подтвердила, глядя на смятую салфетку. До этой минуты работа представлялась ей чем-то потерянным вместе со всей прежней жизнью, хотя никто её не увольнял.
Ольга помолчала, затем осторожно спросила:
— А Галина Николаевна знает?
Юля сразу напряглась.
— Нет. И не надо к ней.
— Почему не надо?
— Оль, она сына похоронила. У неё муж три года назад умер, теперь Антон. Что я приду? Здравствуйте, у меня ребёнок, кормите меня?
— Ты могла бы прийти потому, что это и её внук.
Юля отвернулась к окну. Перед глазами стояла Галина Николаевна на поминках. В чёрном платке, с нетронутой тарелкой. Она всё пыталась положить Юле кусок хлеба, а потом вдруг спросила, успел ли Антон поужинать перед последним рейсом.
Юля тогда не смогла произнести ни слова. Просто сидела рядом. Потом её увела мать, уверявшая, что оставаться дольше неприлично.
— А если она мне не поверит? — Голос Юли стал почти неслышным. — Мама же не верит. Вдруг решит, что я после похорон явилась со своей бедой…
Ольга вздохнула и убрала с лобового стекла засохший лист.
— Я не знаю, как она отреагирует. За другого человека никто не знает. Но ты за неё уже всё решила. Даже возможности ей не оставила.
Юля посмотрела на дорогу. Автобус в город должен был пройти здесь через сорок минут. Она могла выйти, дождаться его, вернуться в пустую квартиру и продолжить делать вид, будто справится, если будет меньше думать.
— Мне страшно, — призналась она.
— Я с тобой пойду, если разрешишь. И говорить за тебя не буду, — предложила Ольга. — А если не захочешь сегодня, поедем ко мне.
Юля опустила телефон в сумку.
— Поехали к ней. Только остановись не у самой калитки. Я немного пешком пройду.
Ольга развернула машину. Дом Антона стоял на другом конце деревни. Юля знала каждый поворот к нему, но сейчас дорога казалась незнакомой. В детстве они бегали сюда за яблоками. Позже Антон провожал её от своей калитки до её дома, хотя Раиса Петровна уверяла, что приличной девушке нечего гулять допоздна.
Возле клуба Юля попросила остановиться. Она вышла из машины, расправила куртку и несколько раз провела ладонью по волосам. Ей вдруг стало важно не выглядеть так, будто она пришла просить милостыню.
Ольга встала рядом и забрала у неё тяжёлую сумку. У знакомого дома не было дыма над трубой. Во дворе, прислонившись к поленнице, стояла его старая лопата. На рукоятке ещё виднелась синяя изолента, которой он замотал трещину.
Юля подняла руку к щеколде и не смогла открыть.
— Оль, а вдруг она после этого совсем не выдержит? — Она смотрела на тёмные окна. — Я ведь приду и опять про него…
Ольга не стала торопить. Стояла рядом, пока Юля сама не толкнула калитку.
Галина Николаевна открыла не сразу. За дверью послышались медленные шаги, потом стук упавшего крючка. На ней была вязаная кофта, застёгнутая неправильно: одна пола оказалась ниже другой.
Увидев Юлю, она зачем-то пригладила волосы.
— Заходи, деточка. Я тут не прибралась только. Всё собираюсь и никак не могу себя заставить.
В прихожей висела знакомая до боли ветровка, в которой Антон приезжал летом чинить забор, мать оставила на прежнем крючке. Под ней стояли его резиновые сапоги.
Юля смотрела на них, пока Галина Николаевна приглашала Ольгу в дом. Потом обе женщины прошли на кухню.
На столе лежал разрезанный пополам батон, рядом блюдце с засохшим ломтиком сыра. Галина Николаевна поспешно накрыла его перевёрнутой чашкой.
— Чаю сейчас поставлю. У меня ещё варенье есть. Антоша любил сливовое, я в этом году…
Она осеклась и взялась за чайник обеими руками. Юля подалась вперёд.
— Не надо пока чаю. Можно я вам кое-что расскажу?
Галина Николаевна поставила чайник обратно. Посмотрела на Ольгу, потом на дорожную сумку у двери.
— Ты уезжаешь куда-то?
— Я к маме приехала. Думала, поживу дома. Но не получилось.
За окном скребла по стеклу яблоневая ветка. В этом доме всегда было тепло, и Юля только теперь почувствовала, как сильно замёрзла.
— Мы с Антоном расписаться собирались, — начала она, стараясь не сбиться. — Он вам хотел сам рассказать, когда вы приедете. Мы заявление подали. Я могу показать, у меня в телефоне…
— Я знаю про свадьбу. — Галина Николаевна медленно села. — Он мне звонил. Всё хвастался, что наконец-то ты согласилась, хотя я ему сто раз говорила: не морочь девчонке голову, женись.
Юля растерялась. Антон не рассказывал ей об этом звонке. Должно быть, оставил что-то и для своего воскресного сюрприза.
— А ещё у нас ребёнок будет. — Она выговорила это почти шёпотом, глядя на край стола. — Я беременная. Он знал. Мы оба хотели. Я тогда на похоронах не смогла вам…
Галина Николаевна не двигалась. Юля подняла на неё глаза и испугалась этой неподвижности больше, чем любого вопроса.
— Вы только не подумайте, что я пришла за деньгами. Я работаю. Просто Оля считает, что вы должны знать. А я боялась вас тревожить. У меня справка есть, если нужно, и…
— Подожди, Юлечка. — Галина Николаевна выставила перед собой ладонь, словно просила дать ей опереться. — Ты подожди немножко.
Она закрыла лицо руками.
Плакала она почти беззвучно. Только плечи под кофтой то поднимались, то замирали, и Юля не понимала, можно ли к ней прикоснуться.
Ольга тихо передвинула стул поближе. Юля присела рядом и положила ладонь на край Галининой кофты.
— Простите. Я не должна была вот так, с порога…
Галина Николаевна поймала её руку и прижала к щеке. Ладонь сразу стала мокрой.
— За что ты прощения просишь? — Женщина с трудом переводила дыхание. — Господи, а я ведь думала, зачем он меня звал. Всё думала: может, помочь вам надо было, а он стеснялся попросить…
Юля тоже заплакала. Здесь, на этой кухне, ей уже не удавалось держать себя в руках. Она пыталась объяснить, как всё было: как Антон ходил с ней смотреть детские вещи, как спорил с продавщицей о колёсах у коляски, как вечером, полусонный, спрашивал, не тяжело ли ей лежать.
Галина Николаевна слушала, не выпуская её руки. Потом взгляд её упал на сумку.
— А почему ты с вещами? — спросила она, и Юля услышала в её голосе прежнюю, хозяйскую собранность. Скрывать уже не было сил.
Она рассказала про разговор на крыльце. Не повторила только отцовские слова, почему-то именно за него ей было стыднее всего. Но и без этого Галина Николаевна поняла.
Она поднялась, подошла к окну и немного постояла спиной к подругам.
— Раиса всегда оглядывалась, кто чего подумает, — произнесла она наконец. — Только я не ожидала, что до такого дойдёт.
Юля торопливо заговорила, боясь, что сейчас начнут обсуждать мать, и тогда ей придётся либо защищать её, либо соглашаться с чужим осуждением.
— Я у Оли поживу несколько дней. Потом в город вернусь, с директором поговорю. Я ведь ещё долго работать могу. Только квартиру другую найду, поменьше.
Галина Николаевна обернулась.
— А здесь тебе почему нельзя оставаться?
Юля посмотрела на дверь в комнату Антона. Там стоял его письменный стол. Когда-то они вместе готовились за ним к экзаменам, толкаясь локтями. Юля помнила синее пятно на столешнице и маленький ожог возле настольной лампы.
— Вам со мной будет тяжело, — призналась она. — Я всё время плачу. Иногда из-за пустяка. Увижу его куртку и…
— Я её сама вчера из шкафа достала, — тихо перебила Галина Николаевна. — Думала, уберу, чтобы не видеть. Полдня проходила, потом повесила обратно.
Юля посмотрела на неё и вдруг поняла: здесь не ждут, чтобы она поскорее успокоилась.
Галина Николаевна подошла к сумке, подняла её и понесла в комнату сына.
— Поживи пока у меня. Без обещаний на всю жизнь. Тебе будет плохо, рядом посидим. Мне станет плохо, ты чай поставишь. А дальше будем думать.
В дверях она остановилась, прижав сумку к бедру.
— Только ты сейчас не решай ничего от страха, Юлечка. Сперва выспись. Поешь как следует. А потом поговорим, что тебе нужно.
Юля хотела что-то произнести, но вместо слов только вздохнула и прижалась к её плечу. Галина Николаевна обняла её неловко, одной рукой, потому что второй всё ещё держала сумку.
Ольга уехала ближе к вечеру. Свои городские дела она перенесла, пообещав завтра привезти Юле оставшиеся на квартире вещи, если та даст ключ.
Когда за её машиной закрыли калитку, Галина Николаевна всё-таки сварила суп. Слишком большую кастрюлю, на троих, как привыкла за многие годы. Поняв это, она остановилась с половником в руке.
Юля молча достала из шкафа третью тарелку, потом спохватилась и убрала обратно. Обе сделали вид, что ничего не случилось.
Ели они медленно. Разговор не клеился, но молчание больше не пугало.
После ужина Юля позвонила директору мебельной фирмы. Долго ходила по прихожей, прежде чем нажать на вызов. Она ожидала неловких утешений, вопросов, на которые не могла отвечать. Вместо этого Сергей Андреевич выслушал её и попросил не писать заявление об увольнении.
— Юля, у нас половина заказов сейчас по твоим проектам идёт. Возвращайся после отпуска, разберёмся с нагрузкой, — произнёс он своим обычным деловым голосом. — А с документами бухгалтерия поможет. Ты только не исчезай, ладно?
Она договорилась выйти через неделю. Вернувшись на кухню, Юля застала Галину Николаевну над раскрытой тетрадью. Та записывала, что осталось в погребе, и считала на полях какие-то суммы.
— Я про работу договорилась, — сообщила Юля. — Буду ездить. Автобус утром как раз подходит. А потом, когда тяжело станет, посмотрим.
Галина Николаевна прикрыла тетрадь.
— Пенсия у меня есть, огород есть. Богато не жили, но и голодными не сидели. Только ты это не как долг воспринимай.
— Я всё равно буду помогать, — возразила Юля, садясь напротив. — За продукты, за свет. Я не могу просто приехать к вам и…
— За свет потом посчитаем. Ты мне лучше расскажи, Антон правда сам кроватку выбирал? Он же в этих вещах ничего не понимал.
Юля невольно улыбнулась.
— Он и не выбирал толком. Всё проверял, не шатается ли. Продавец уже за ним ходил.
Галина Николаевна смотрела на неё так внимательно, будто старалась сохранить каждое слово. В этот момент в прихожей зазвонил Юлин телефон. На экране было написано «Мама». Юля долго смотрела на имя, потом приняла вызов.
— Ты где? — Раиса Петровна говорила раздражённо, но за раздражением слышалось беспокойство. — Отец на остановку ходил, тебя там не было.
— У Галины Николаевны.
На другом конце стало тихо.
— Ты к ней пошла? — Мать заговорила уже иначе. — И всё рассказала?
— Рассказала.
— Юля, ты понимаешь, как это выглядит? Будто мы тебя выгнали, а ты по чужим людям пошла жаловаться.
Юля села на скамейку у стены. Здесь Антон когда-то снимал сапоги, зацепив каблук за край ступеньки.
— Ты меня выгнала, мам. Это не выглядит так. Это было.
Раиса Петровна тяжело вздохнула.
— Я сгоряча. Ты бы тоже могла понять. Приезжаешь, ставишь перед фактом. У меня давление поднялось. Отец теперь ходит, молчит…
Юля закрыла глаза. Ей так хотелось услышать другие слова, что она даже задержала дыхание. Мать заговорила снова:
— Ладно, возвращайся. Только не надо теперь на всю деревню такую новость разносить. И с Галиной объяснись, чтобы она не думала…
— Я останусь здесь, — прервала её Юля. Голос сорвался, и пришлось начать ещё раз: — Сегодня я останусь здесь. А потом нам нужно будет поговорить. Не про деревню, мам. Про нас.
Раиса Петровна не сразу нашлась с ответом.
— Значит, чужая женщина тебе теперь роднее?
Юля посмотрела в кухню. Галина Николаевна стояла у плиты и старательно мешала суп, которому уже давно не требовалось помешивание. Она не вмешивалась, хотя наверняка слышала каждое слово.
— Она мне сегодня дверь открыла, — произнесла Юля. — Я больше ничего сейчас объяснить не могу.
После разговора она ещё некоторое время сидела в прихожей. Ждала, что мать перезвонит. Телефон молчал. Галина Николаевна вышла к ней с чистой наволочкой в руках.
— Постель я приготовила. Подушка только невысокая. Если неудобно, ещё одну дам.
Юля подняла на неё глаза.
— А вы точно хотите, чтобы я осталась у вас? Не потому, что вам меня жалко?
Женщина присела рядом. Наволочку она положила себе на колени, аккуратно расправила угол.
— Я хочу, чтобы ты осталась, — произнесла она после паузы. — И ребёнка хочу дождаться. Только ты не думай, что теперь обязана мне всё время радоваться. Мы с тобой обе ещё наплачемся.
В ту ночь Юля легла в комнате Антона. На письменном столе по-прежнему было синее пятно, а у окна лежал старый учебник по вождению. Она раскрыла дорожную сумку, достала жёлтое полотенце и долго держала его на коленях. Потом легла, положив ладонь на живот.
Утром она проснулась от негромких шагов. За стеной Галина Николаевна разговаривала по телефону: просила соседку отвезти их в районную больницу, чтобы Юля не тряслась в переполненном автобусе.
Проблем впереди оставалось много. Юле предстояло вернуться на работу, пережить пустое место возле себя, научиться говорить об Антоне без мучительного ожидания, что он сейчас войдёт. Разговор с родителями тоже никуда не исчез.
Но в тот день ей не пришлось думать, где переночевать.
Через несколько месяцев Галина Николаевна встретила её у дверей роддома. Всё утро она боялась опоздать, приехала раньше всех и стояла с огромным букетом, который мешал ей обнять Юлю.
Раиса Петровна приехала вместе с мужем. За эти месяцы она несколько раз навещала дочь, привозила продукты, пыталась разговаривать о будущем. Извинение далось ей с трудом, без привычных оправданий не обошлось, и Юля пока не могла бы сказать, что всё простила. Но сегодня, увидев родителей у входа, подошла и к ним.
Мальчик спал, сморщив нос. Николай Степанович наклонился над свёртком и поспешно отвернулся, доставая платок.
Галина Николаевна дождалась, пока все насмотрятся, и только потом протянула руки.
— Можно мне? — спросила она у Юли, и та заметила, как осторожно женщина старается говорить.
Юля переложила сына ей на руки, поправила край одеяла. Галина Николаевна долго смотрела на ребёнка. Потом прижала его чуть ближе и повернулась к Юле:
— Поедем домой, доченька. Я там суп сварила. Ты, наверное, больничным уже сыта.
В машине мальчик проснулся и недовольно завозился. Юля склонилась над ним, пытаясь поправить сползшую шапочку, а Галина Николаевна придержала её сумку.
Жёлтое полотенце, положенное сверху, снова выбилось из кармана. На этот раз Юля заметила это сразу и бережно заправила его внутрь.
