Максим вставил ключ в замок и толкнул дверь. В доме было темно — странно темно для восьми вечера. Обычно родители к этому времени уже включают все люстры, смотрят телевизор, гремят посудой на кухне. А тут тишина. Только откуда-то из глубины квартиры доносится тихое шуршание.
Он скинул ботинки, прислушался. Запах ударил в нос — едкий, химический, как в советской прачечной. Максим прошёл в коридор, на кухню. Свет не горел. На столе стоял тусклый фонарик, прислонённый к банке с мукой, и в его жёлтом свете он увидел дочь.
Маша стояла на коленях посреди кухни, согнувшись над ковром. В руках у неё была жёсткая щётка, из тех, что моют унитазы. Девочка водила ею по ворсу, размазывая белую пену. Руки красные — не от холода, от химии. Пальцы распухшие, кожа в трещинах.
— Маш.
Она вздрогнула так, что щётка выпала. Обернулась. На лице не испуг — что-то хуже. Покорность.
— Папа. Ты же завтра должен был.
— Закончил раньше. Что это?
— Я капнула вареньем. Бабушка сказала почистить.
— Три дня назад капнула?
Маша кивнула. Не плакала. Просто смотрела вниз, на ковёр, где давно не было никаких пятен.
— Где они?
— Гуляют с Ванечкой. Велели закончить до возвращения. А то… — она замолчала.
— А то что?
— Отвезут в лес и оставят. Потому что я не родная.
Максим усадил её на стул, включил свет. Маша зажмурилась. Он достал из морозилки лёд, завернул в полотенце, приложил к рукам.
— Ещё что говорили?
— Бабушка сказала, что я гниль детдомовская. Что только портить всё умею. И объедать их не должна, потому что и так на шее у всех.
— Тебя кормили?
— Кашей. Пустой. Она сказала, что хватит.
Максим встал. Подошёл к окну. За стеклом мелькали огни, и где-то там гуляли его родители с внуком — родным внуком, которого можно любить без оговорок.
— Сколько раз в день чистила?
— Три. По два часа. Если оставалось пятно, бабушка говорила, что я халтурю специально.
— Иди в ванную. Намажь руки кремом, ложись спать. В свою кровать.
— Но ковёр…
— Забудь про ковёр.
Они вернулись через полчаса. Ключ повернулся в замке, дверь открылась. На пороге — мать с авоськой, отец следом.
— Ой, Максимка, ты чего так рано? — мать улыбнулась, стала снимать платок.
— Не снимайте. Заходите только.
— Как не снимать? — отец нахмурился. — Ты что, больной?
— Я здоровый. Вы больные.
Они переглянулись, зашли. Мать поставила авоську у стены, поправила воротник.
— Где Машка? Ковёр дочистила?
— Она спит. В своей постели. Там, где ей положено, а не на коленях с химией.
— А, ну понятно, — мать скривилась. — Настучала. Конечно. Детдомовские они такие — сразу ябедничают.
— Она ничего не говорила. Я сам увидел.
— И что ты увидел? — отец выпрямился. — Девчонка напортачила, мы порядку учили. Ты сам говорил — дисциплина важна.
— Дисциплина — одно. Издевательство — другое. Три дня на коленях. Химия, которая кожу разъела. Кормить пустой кашей. Пугать лесом.
— Да какой лес, что за чушь! — мать махнула рукой. — Я просто сказала, что если плохо себя ведёт, отвезём обратно в детдом. Чтоб знала место.
— Её место — в этом доме. Она моя дочь.
— Она чужая, — отец сделал шаг вперёд, голос стал твёрдым. — Не твоя кровь. Мы молчали, когда вы с Лизкой эту блажь затеяли. Но раз взяли — так воспитывайте. А то избаловали совсем. Она думает, что ей всё можно.
— Что ей можно? Капнуть варенье? Ей восемь лет, она ребёнок.
— Ванечке четыре, и он аккуратнее, — мать поджала губы. — Потому что родной. У него в крови. А у этой — гниль одна.
Максим шагнул вперёд. Резко. Отец попятился к стене. Мать осталась на месте, но взгляд стал настороженным.
— Убирайтесь. Сейчас. Ключи оставьте на полке.
— Ты чего, совсем? — мать всплеснула руками. — Мы родители! Из-за этой подобрашки с нами так?!
— Из-за моей дочери. Которую вы мучили, пока я вкалывал. Ключи. На полку. И чтоб ноги больше не было.
— Максим, одумайся, — отец попытался положить руку на плечо. Максим отстранился.
— Я давно думаю. С того дня, как сказали про чужое семя. Думал, привыкнете. А вы просто ждали момента.
Мать схватила авоську, выхватила ключи из кармана, швырнула на пол.
— Пожалеешь! Приползёшь ещё, когда эта детдомовская вырастет и в спину плюнет! Они все неблагодарные!
— Вон, — Максим открыл дверь. Подождал.
Отец поднял ключи, положил на полку. Посмотрел долгим взглядом — усталым.
— Зря, сынок. Зря.
Максим захлопнул дверь. Прислонился спиной, закрыл глаза. Руки тряслись.
Лиза вернулась через два дня. Максим коротко рассказал. Она слушала, бледнея, потом молча прошла к Маше. Девочка сидела на кровати с книжкой, но не читала — просто смотрела в одну точку.
— Покажи руки, — Лиза присела рядом.
Маша протянула ладони. Кожа на пальцах стянутая, в трещинах.
— Больше никогда такого не будет. Слышишь?
— Я правда не хотела капнуть. Банка выскользнула.
— Даже если бы вылила нарочно — это не повод. Ты дома. У тебя есть право на ошибки.
— А если я ещё что-то испорчу? Вы меня отвезёте обратно?
Лиза обняла её, прижала крепко.
— Никуда не отвезём. Ты наша дочь. Навсегда.
Маша уткнулась ей в плечо, но не плакала. Просто сидела напряжённая, как струна, и не верила.
Младший брат Кирилл приехал через неделю. Сел на кухне, налил чай, смотрел в окно.
— Мать звонила. Говорит, ты их выгнал.
— Они издевались над Машей. Три дня на коленях с химией. Пугали лесом. Кормили пустой кашей.
Кирилл поставил кружку.
— Серьёзно?
— Я сам видел. Руки красные, как после ожога.
— Вот чёрт, — Кирилл выдохнул. — Думал, мать преувеличивает. Типа, ты сорвался из-за ерунды.
— Это не ерунда.
— Понял. Схожу к ним. Поговорю.
Он вернулся через три часа. Лицо бледное, сжатое.
— Ну?
— Отец сказал, что ты раздуваешь из мухи слона. Мать — что детей надо держать в строгости. Я спросил про лес. Она ответила, что это просто слова, чтоб слушалась.
— И?
— И я сказал им, чтоб больше не звонили. Мне тоже.
Максим смотрел на брата. Кирилл пожал плечами.
— Я тоже дядя Машке. Мне плевать, родная она или нет. Это ребёнок. А они — просто старые злые люди.
Прошло полгода. Маша оттаивала медленно. Перестала вздрагивать, когда что-то роняла. Начала смеяться за столом. Но по ночам всё ещё приходила в их спальню, стояла в дверях. Максим просыпался, откидывал одеяло молча. Она забиралась между ними с Лизой и лежала не шевелясь.
Однажды вечером зазвонил телефон. Отец. Голос старый, надломленный.
— Максим. Мать совсем плохая. Врачи говорят — недолго. Приезжай попрощаться.
— Зачем?
— Она мать твоя.
— Была. Пока не назвала мою дочь гнилью.
Молчание. Потом тяжёлый вздох.
— Приезжай хоть на похороны. Потом.
Максим положил трубку. Лиза подошла, обняла со спины.
— Поезжай. Не ради неё. Ради себя.
Анна Степановна ушла из жизни через две недели. Максим приехал на похороны, стоял в стороне, не подходил к гробу. Кирилл рядом. Отец держался на ногах с трудом — постаревший, согнутый.
После он подошёл к сыновьям.
— Я понимаю, что не простите. Но хочу увидеть Машу. Хоть раз. Просто посмотреть.
— Нет, — Максим покачал головой. — Она только начала спать спокойно. Не буду пугать снова.
— Я ничего не скажу. Просто посмотрю.
— Нет, отец.
Старик кивнул. Ушёл, сгорбившись, опираясь на трость.
Максим вернулся домой вечером. Маша делала уроки на кухне. Подняла голову.
— Где был?
— Дела были, — он присел напротив. — Машка, помнишь бабушку Аню?
Она кивнула. Лицо напряглось.
— Она ушла из жизни. Сегодня похороны были.
Маша молчала. Потом отложила ручку, посмотрела серьёзно.
— Мне теперь не надо бояться?
— Тебе и так не надо было. Но теперь точно не надо.
— Она больше не скажет, что я чужая?
— Никто не скажет. Никогда.
Вечером, когда Маша ложилась спать, она вдруг обняла Максима крепко, уткнулась в плечо.
— Спасибо, что не отвёз меня тогда обратно.
Максим гладил её по голове, и в горле стоял комок.
— Никуда не отвезу. Ты дома.
Ночью Маша спала спокойно. Впервые за полгода не просыпалась, не приходила к ним в спальню. Максим заглянул перед сном — она лежала, раскинув руки, дышала ровно. На лице не было напряжения, которое всегда читалось даже во сне.
Он вернулся к Лизе, лёг, посмотрел в потолок.
— Первый раз так спит.
— Она знает теперь, — Лиза взяла его за руку. — Что никто не заберёт. Что она правда наша.
— Мать до конца не поняла. Всё твердила про чужого ребёнка и разрушенную семью.
— Ты не разрушил. Ты защитил. Это разное.
Максим закрыл глаза. Впервые за долгое время заснул спокойно — потому что знал: его дочь в безопасности. И больше никто, слышишь, никто не посмеет назвать её чужой.
А через год, когда Машу спросили в школе написать сочинение про семью, она написала всего три строчки: «Моя семья — это папа, мама и дядя Кирилл. Они не бросают меня, даже когда я что-то порчу. Это и есть настоящая семья.»
Максим читал эти строчки и понимал — он всё сделал правильно. В ту ночь, когда увидел дочь на коленях с красными руками, он выбрал. И выбрал того, кто нуждался в защите, а не тех, кто прикрывался родством, чтобы ломать.
