— Ирина, доброго утра. Вы опять не убрали в прихожей? Я вчера заметила пыль на тумбочке. Ты же дома весь день, неужели трудно протереть?
Голос в трубке был сухим, скрипучим, словно кто-то тер наждаком по стеклу. Ирина не ответила. Она просто сидела на табуретке у кухонного окна, глядя на серые многоэтажки, которые в этом районе всегда казались одинаковыми, как близнецы, родившиеся в один неудачный год. В руке она механически мешала ложкой в кружке холодный чай. Чай был чёрным, крепким и без сахара — таким же, как её настроение с самого понедельника. С утра пораньше она опять услышала свой «любимый» голос. Это стало ритуалом, хуже утренней молитвы, потому что молитва предполагает хоть какую-то надежду на чудо, а звонок Ольги Сергеевны гарантировал только одно: день испорчен.
Ирина нажала «сброс». Экран телефона погас, отразив её собственное лицо — бледное, с тенями под глазами, которые никаким консилером уже не замазать. Она поставила кружку на стол и пошла умываться. В ванной пахло сыростью и дешёвым освежителем воздуха, который они купили по акции в «Пятёрочке». Дмитрий ещё спал. Или делал вид, что спит — классика жанра семейной драмы в однокомнатной квартире. Его дыхание было ровным, слишком ровным для человека, который действительно спит в восемь утра в субботу. Он знал, что сейчас произойдёт. Он знал, что телефон звонил не ему, но слышал каждый звук через тонкую стену гипсокартона, которая должна была защищать их покой, но пропускала всё: звуки улицы, крики соседей сверху и голос его матери.
Она знала: ещё пара таких звонков — и он встанет с видом мученика, сядет рядом на край кровати, потрёт лицо ладонями и скажет своё фирменное, заученное до автоматизма:
— Ир, ну это же мама. Она волнуется, ты же знаешь её.
Ага, волнуется. Особенно когда проверяет, на какой полке лежат их трусы и почему Ирина не готовит Дмитрию кашу на завтрак. В свои тридцать три года он, конечно, сам мог сварить себе кашу, если б захотел. Овсянка не требует высшего образования или мужской силы, достаточно кипятка и пяти минут времени. Но не хотел. Удобно же — мама пилит, жена глотает, а он остаётся в стороне, маленький мальчик в теле взрослого мужчины, который просто хочет, чтобы его оставили в покое.
Жили они в однокомнатной «съёмке» на первом этаже, с окном в подвал. Это было не метафорическое выражение, а суровая реальность: если встать на табуретку и выглянуть, можно было увидеть решётку и кусок бетонного цоколя, покрытого мхом. По ночам слышались крики с улицы, пьяные разборки под окнами, а по утрам — неизбежный рёв мусоровоза, который давил контейнеры ровно в семь утра, будто специально, чтобы никто не проспал начало нового дня страданий. Но Дмитрий говорил, что всё отлично. Главное — своя территория. Правда, своей её назвать можно было с натяжкой — свекровь ходила туда, как на работу. Без звонка. С ключами. У неё был свой комплект, который она получила ещё когда они только въехали, под предлогом «помочь занести вещи». Вещи занесли давно, вещи разъехались по полкам, а ключи остались у Ольги Сергеевны как символ её неотъемлемого права на жизнь сына.
Ирина узнала об этом случайно, вернувшись домой пораньше с встречи с клиентом. Клиент оказался скучным, требовал переделать макет визитки в пятый раз, и она сбежала раньше времени. В прихожей стояла сумка Ольги Сергеевны — тяжёлая, дерматиновая, пахнущая старыми лекарствами и нафталином. В раковине лежала её кружка с отбитым краем, на плите остывали вареники с картошкой, политые шкварками. Запах стоял такой, будто здесь только что закончилась поминальная трапеза. Ирина молча развернулась и вышла. Она не могла дышать этим воздухом, этим присутствием, которое материализовалось в виде еды и посуды. Она пошла гулять по району два часа, пока не остыла злость.
На следующее утро, конечно, был диалог. Он состоялся на кухне, пока Дмитрий пытался незаметно съесть бутерброд и уйти на работу.
— Ольга Сергеевна, — Ирина старалась говорить спокойно, хотя руки её дрожали, — давайте всё-таки не будем входить без стука. Это… наша съёмная квартира. Мы здесь живём.
— Какая же она ваша? — фыркнула свекровь, поправляя воротник своей вечной кофты цвета увядшей розы. — Ты что, хозяюшка тут? Документы на кого оформлены? На хозяина квартиры. А хозяин мне доверяет. Всё на мои деньги снимали, если ты забыла. Я и оплачивала первые полгода, между прочим. Пока вы оба в своих мечтах витали. Дизайнерша…
— Мы уже сами платим, если вы не заметили. Уже восьмой месяц сами.
— Платите, но кто контролирует? Я. Потому что сын — доверчивый. Его обмануть проще простого. А ты… дизайнер! Не смеши. Сама рисовать толком не умеешь, зато амбиций — как у Пугачёвой. Видела я твои рисунки. Цветы какие-то, квадраты. За это деньги платят?
Ирина стиснула зубы. Она чувствовала, как внутри закипает что-то горячее и тяжёлое, похожее на расплавленный свинец.
— Спасибо, конечно, за сравнение. Но давайте не будем обсуждать мою профессию. Я зарабатываю. Мы справляемся.
— Я буду обсуждать, что считаю нужным. Потому что я мать. А ты — временное явление. Такие как ты приходят и уходят, а я у своего сына была и буду всегда. Поняла? Кровь не вода. А ты кто? Роспись в паспорте. Бумажка.
Ирина промолчала. В тот раз. Она посмотрела на Дмитрия, ожидая поддержки, но он увлечённо доедал свой бутерброд, глядя в тарелку. Его молчание было громче любого крика. Оно означало согласие. Или трусость. В тот момент Ирина ещё не могла различить эти понятия clearly.
С тех пор многое осталось по-прежнему: Ольга Сергеевна ходила, как хотела, критиковала всё, начиная от цвета полотенец, заканчивая тем, как Ирина режет огурцы. «Косо режешь, жизни кривой не будет», — говорила она, и Ирина каждый раз хотела швырнуть в неё этим ножом. А Дмитрий по привычке отмалчивался. Или шутил, пытаясь сгладить углы, которые уже давно превратились в острые пики.
— Мам, ну перестань, Ира устала. Она работает.
— Работает, говоришь? В телефоне целыми днями сидит! Где деньги с этих её «работ»? Я вот пенсию считаю, каждую копейку. А вы шикуете.
— Мы справляемся.
— Конечно, справляетесь. Я только за прошлый месяц три раза закупала вам продукты. А сама хожу по акции макароны покупаю. Мне шестьдесят, если что! Я не железная.
Но в середине февраля всё поменялось. День рождения Ирины прошёл без гостей и с пирогом из супермаркета, который Дмитрий забыл купить заранее и купил в последний момент, уже замороженный. Ирина смотрела на этот ледяной круг и понимала, что так больше продолжаться не может. Она задыхалась. Ей казалось, что стены этой съёмной квартиры сжимаются, выдавливая из неё воздух.
А через три дня приехали её родители из Рязани. Они не предупредили, просто позвонили утром и сказали, что будут к обеду. Мать привезла банку солёных грибов, отец — чемодан, который оказался тяжелее, чем выглядел. Они пообедали, поговорили о погоде, о политике, о том, что в Рязани опять дороги ремонтируют. А потом отец достал из внутреннего кармана куртки ключи. Они были новыми, блестящими, ещё в смазке.
— Подарок, доченька, — сказал отец. Голос у него был спокойный, будничный, будто он сообщал о погоде. — Мы решили: хватит вам мотаться по углам. Да и ремонт уже сделали. Всё скромно, но своё. Двушка в новом доме, на окраине, но там тихо.
— Вы что… — Ирина не верила глазам. Она взяла ключи, они были холодными. — Вы с ума сошли? Откуда деньги? Вы же готовились к операции папиной…
— Операцию отложили, врачи сказали, что можно пока таблетками. А деньги мы копили. Долго копили. Дачу продали, которую тебе всё равно не нужна была. Лучше сейчас подарим, чем потом в наследстве ковыряться, — усмехнулась мать, вытирая руки о передник. — Пока вы живы, пусть молодые живут. Нам в нашей хрущёвке вдвоём места хватает.
— А что Дима скажет?
— А пусть скажет «спасибо» и собирает коробки. Хватит ему под юбкой у мамы сидеть. Мужик всё-таки.
Ирина сидела на кухне новой квартиры через неделю — две комнаты, светлая кухня, окна во двор, где уже начинали распускаться почки на деревьях — и глядела на свой старый чайник. Его она забрала первой. Остальное ещё не перевезли. Коробки стояли в коридоре, как напоминание о бегстве. А Дмитрий всё «раздумывал», как это воспримет мама. Он ходил по квартире, трогал стены, смотрел в окна и молчал. Его молчание стало тяжёлым, виноватым.
Она знала — плохо. Очень плохо.
Ольга Сергеевна узнала о квартире через неделю. Видимо, кто-то из общих знакомых брякнул в мессенджере. Или сама увидела фото на фоне нового ремонта — Ирина, дура, выложила «историю» с подписью «Своё гнездо». Она хотела поделиться радостью, а получилось — бросить перчатку.
Звонок поступил в воскресенье в восемь утра. Ирина ещё спала, но телефон завибрировал на тумбочке, сбивая чашку.
— А где вы сейчас живёте, простите? — голос был холоден, как лёд из морозилки. Никаких «доброго утра», никаких приветствий. Сразу удар в лоб.
— В квартире, которую подарили мои родители, — ответила Ирина. Голос у неё был сонный, но твёрдый. Она села на кровати, понимая, что спать сегодня уже не придётся.
— Родители? Уж не та ли это хрущёвка, которую вы вечно скрывали? Та, где туалет на улице?
— Мы ничего не скрывали. Мы просто не обсуждали это с вами. Это наша жизнь.
— А почему? Это же так трогательно — когда тесть с тёщей дарят квартиру! Очень удобно, правда? А я, видимо, должна чувствовать благодарность, что мой сын теперь живёт на вашей шее? На подачках?
— Он живёт со мной. В своей семье. А не на чьей-то шее. Мы вместе ведём хозяйство.
— Своей семье? Ты шутки шутишь, девочка? Семья — это там, где мама рядом. Где знают, чем накормить, как лечить. А не там, где дочь Рязанского ПТУ воображает себя хозяйкой жизни! Ты думаешь, ты ему нужна? Ты думаешь, он счастлив в этой коробке?
Ирина выключила телефон. В первый раз — с чистым сердцем. Она не бросила трубку, не кричала. Просто нажала красную кнопку и положила телефон экраном вниз. Тишина в квартире была звонкой, непривычной. Но она знала: Ольга Сергеевна так просто не отступит. Такие люди не отступают. Они воспринимают любую независимость как личное оскорбление.
Ольга Сергеевна приехала в понедельник. Без звонка, без предупреждения, как любила. Только теперь не получилось. Подъезд был с домофоном, и к новому адресу её никто не звал. Код она не знала. Это было маленькое, но важное преимущество нового мира над старым.
Ирина в это время мыла ванну. Впервые за долгое время — в хорошем настроении. На кухне пыхтела мультиварка с пловом, запах зиры наполнял пространство, окно было открыто на проветривание, и даже кот — залётный рыжий из подвала, которого они прикормили ещё в старой квартире и который каким-то чудом переехал с ними — дремал на подоконнике. Всё шло к светлому вечеру. До звонка.
— Да?! — рявкнул динамик домофона, стоящий на кухне. Звук был резким, прерывающим тишину.
— Это я, открой, — коротко бросил голос Ольги Сергеевны. В нём не было просьбы, только приказ.
Ирина замерла. Мочалка в руке, пена на кафеле стекала по ногам. Она даже сначала подумала, что ей послышалось. Как она нашла адрес? Кто сказал?
— Кто? — спросила Ирина, хотя знала ответ.
— Не валяй дурака, Ирина. Открывай дверь, я на пять минут. Принесла документы — пусть Дима посмотрет. Налоговые вычеты, прописка. Без меня вы ничего не оформите правильно.
— Какие документы? — на автомате спросила Ирина, продолжая протирать плитку. Руки делали своё дело, пока мозг лихорадочно искал выход. — Дмитрий на работе. Его нет дома.
— Я сказала — открой. Или ты думаешь, я тут стоять буду? Мне шестьдесят лет, между прочим! Ноги болят.
— Нам это уже известно, — пробормотала Ирина, выключила воду и подошла к домофону. Сердце билось быстро, но странно спокойно. Страх ушёл, осталась только холодная ясность. — Ольга Сергеевна, извините, но мы не договаривались. Сейчас неудобно. Я занята.
— Ты охренела, что ли? — голос в трубке повысил тональность, перешёл на визг. — Это мой сын живёт в этой квартире! Ты не имеешь права меня не пускать! Я мать!
— Квартира — моя. Подарок от родителей. И у неё есть владелица. А не вы. И я имею право не пускать тех, кто мне неприятен. До свидания.
Ирина отключила домофон. Щелчок был громким, как выстрел. Она стояла в прихожей, прислонившись спиной к холодной стене. Руки тряслись. Она сделала глубокий вдох, потом ещё один. Кот открыл один глаз, посмотрел на неё и снова закрыл.
Через десять минут раздался обычный звонок в дверь. Долгий, сдавленный, как будто звонили не в квартиру, а в совесть. Звонили и не отпускали кнопку, будто надеялись, что дверь растворится сама собой от силы давления.
Ирина не открыла. Она прошла на кухню, включила воду, чтобы заглушить звук. Но звонок не прекращался. Потом стих. Наступила тишина, которая была хуже звонка.
Телефон завибрировал — сначала один раз, потом десять подряд. Дмитрий звонил. Потом — сама Ольга Сергеевна. Потом снова он. Сообщения сыпались одно за другим. «Открой», «Не позорься», «Мама стоит под дверью».
Наконец, в одиннадцатом по счёту звонке Ирина подняла трубку. Голос у неё был ровным, без истерики.
— Ир, ты что там устроила? Мама стоит под дверью, звонит в домофон, ты ей не открываешь. Ты в своём уме? Соседи уже смотрят косо.
— Абсолютно в своём. Мы с ней не договаривались. Она не имеет права врываться сюда.
— Но это же… это мама, — голос Дмитрия звучал растерянно, как у школьника, которого застали без домашки. В нём слышалась привычная мольба. — Она просто хотела передать какие-то документы. И поговорить. Она же не враг тебе. Она же хочет как лучше.
— А кто, Дим? Подруга? Советчица? Ты в курсе, что она меня регулярно называет «временной»? Что она считает, что я тебя содержу? Она стоит под дверью и орёт, что я не имею права её не пускать. Это нормально?
— Ну… это её слова. Она просто вспыльчивая. Она не со зла.
— Она хамка, Дима. Причём систематическая. Я устала. Я устала жить в осаде. Я устала объяснять, почему я имею право закрыть дверь своего дома.
— Ир, ну подожди. Не надо так. Она же пожилая женщина. Шестьдесят лет! У неё давление, нервы. Ты же понимаешь.
— Да хоть девяносто! Она ко мне вторгается, как вражеская армия. Ты вообще понимаешь, что происходит? Она не уважает нас. Она не уважает тебя. Для неё ты не мужчина, ты её собственность.
На том конце повисла тишина. Слышно было, как Дмитрий дышит. Где-то на фоне гудел офисный кондиционер. Потом Дмитрий выдохнул, тяжело, с надрывом.
— Я поговорю с ней.
— Ты уже сто раз это говорил.
— В этот раз по-другому. Я приеду.
Он пришёл через час. С тяжёлым лицом. За плечами — рюкзак. Без куртки, хотя на улице было прохладно. Глаза не поднимал, смотрел в пол, будто там были написаны ответы на все вопросы.
— Где она? — спросила Ирина. Она стояла в прихожей, не снимая халата.
— Ушла. Сказала, что мы предатели. Что я её убил.
— А ты?
— Я сказал, что останусь здесь. С тобой.
— Просто сказал?
— Ну… не совсем. Мы немного поскандалили. Она орала в подъезде, что я подкаблучник и что в этой «подарочной коробке» я надолго не задержусь. Что она мать, и имеет право знать, где её сын ночует. Что ты меня приворожила.
— А ты?
— А я сказал, что с этого дня ключей у неё не будет. Что взрослые люди имеют право на свою жизнь. И что я не могу всё время выбирать между ней и тобой. Что это не выбор, это шантаж.
— И?
— Она ушла. Сказала: «Смотри, как бы не пришлось приползать потом обратно». И плюнула мне под ноги.
Ирина села на диван. Долго молчала. Глядела на свои руки. На них ещё оставался след от резиновых перчаток.
— Ты знаешь, — медленно произнесла она, — я сегодня впервые поняла, что живу в своей квартире. Без постоянной тревоги. Без оглядки.
— И?
— И хочу, чтобы так было всегда. Но я не верю, что это конец.
Но расслабляться было рано. На следующий день Ирина зашла в подъезд, вынося мусор, и увидела — на двери их квартиры табличка из бумаги, приклеенная скотчем. Бумага была дешёвой, текст написан крупным чёрным маркером, буквы дрожали от руки.
«Сын отдал свою жизнь стерве. Молитесь за него. Он погибает.»
Подписано: Мать.
— Господи, она с ума сошла, — выдохнула Ирина, срывая бумажку. Она скомкала её и бросила в мусоропровод. Но осадок остался. Соседка слева, баба Валя, выглянула из двери, посмотрела оценивающе.
— Это ваша мама писала? — спросила она без обиняков. — Голосистая женщина. Вчера весь подъезд слушал.
— Это была не мама, — сказала Ирина. — Это была проблема.
К вечеру в «одноклассниках» появился пост. Ирина узнала об этом от подруги, которая прислала скриншот. Пост был в группе «Садоводы нашего района», где состояла Ольга Сергеевна. Текст был написан с ошибками, с множеством восклицательных знаков.
«Не знаю, кто поймёт… Но когда сын предаёт мать ради чужой женщины, сердце умирает. Никогда не думала, что доживу до такого. Сын Дмитрий, единственный, всю жизнь отдала, а теперь выгнал. Живёт с какой-то дизайнершей в квартире её родителей. Меня не пускает. Бог всё видит. Молитесь за раба Божьего Дмитрия, он в плену.»
Тридцать восемь лайков. Комментарии с эмодзи плачущих кошек. Кто-то написал: «Держитесь, Ольга Сергеевна. Бог всё видит». Кто-то спросил адрес, чтобы «прийти разобраться». Кто-то посоветовал подать в суд.
— Она войну начала, — прошептала Ирина, глядя в экран телефона. — Через соцсети. Публично.
— Пусть воюет, — хмуро ответил Дмитрий. Он сидел на кухне, пил чай. Лицо у него было уставшее, но решительное. — Я больше туда не возвращаюсь. Я заблокировал её номер.
— Точно?
Он кивнул.
— Я выбрал свою жизнь. А не её обиды. Я понял одну вещь, Ир. Если я сейчас уступлю, это не закончится. Она будет требовать всё больше. Сначала ключи, потом право жить здесь, потом контроль над детьми, если они будут. Я не хочу, чтобы наши дети жили так, как я.
Ирина молча подошла и крепко его обняла. Она чувствовала, как напряжены его плечи. Он дрожал. Это было не просто решение, это была ломка кости. Он отрывал себя от того, к чему прирос за тридцать три года.
В пятницу вечером раздался звонок в дверь. Не в домофон, а прямо в дверь квартиры. Сразу — длинный, раздражённый. Такой, как звонят не гости, а те, кто уже считает себя хозяином, кто имеет право требовать.
Ирина почувствовала, как что-то сжалось внутри. Холодная игла прошла по позвоночнику. Она посмотрела на Дмитрия. Он сидел на диване с ноутбуком, но замер.
— Не открывай, — сказала Ирина тихо.
— Я сам, — ответил он.
Он встал, медленно пошёл к прихожей. Ирина пошла за ним. Она подошла к глазку. И в животе похолодело.
Ольга Сергеевна. В одной руке — тяжёлая хозяйственная сумка, в другой — старый чемодан на колёсиках, одно из которых было сломано и волочилось по полу. Стояла она как каменная, будто в ней за эти дни сгустился весь уксус обиды и обвинений. Лицо было бледным, губы сжаты в тонкую нитку. Она выглядела не как гость, а как переселенец, который прибыл на захваченную территорию.
Ирина позвала шёпотом:
— Дима!
Он вышел из ванной, вытирая руки полотенцем. Глянул в глазок. Лицо у него изменилось. Маска спокойствия сползла, обнажив напряжение.
— Я сам, — коротко сказал он.
Он открыл замок. Цепочка была не снята. Он открыл только замок.
— Мама, ты что делаешь? — спросил Дмитрий, не открывая цепочку.
— Пусти, — сказала Ольга Сергеевна. Голос был тихим, но страшным. — Я устала с чемоданом волочиться. Не думала, что придётся в собственную старость быть брошенной сыном. У меня квартира в капитальном ремонте, соседи сверху затопили. Всё в грибке. Вызвали санитаров — сказали, там жить нельзя. А куда мне? К сыну, конечно! Или ты хочешь, чтобы я по улицам с тележкой каталась, как бабка с вокзала?
— Ты не предупредила. Ты даже не спросила, можно ли. У нас нет места.
— А чего спрашивать? Это ж ты говорил, что «всегда поможешь», «не бросишь». Или слова теперь ничего не значат? Клялся на могиле отца, помнишь?
Она стояла за дверью, глядя в щель. Потом кивнула на пространство за спиной Дмитрия.
— Там устроюсь. В комнате. Хочу, чтобы кровать у окна стояла. Пожалуйста, передвиньте. Мне свет нужен.
Ирина стояла в глубине коридора и молчала. Она чувствовала себя зрителем в театре абсурда. Дмитрий обернулся на неё. Секунду — только одну — он, казалось, колебался. В его глазах мелькнуло привычное чувство вины, страх перед материнским гневом, инстинкт ребёнка, который боится остаться без любви. А потом резко поднял чемодан, который стоял у него в ногах, и захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал как приговор.
— Мама. Поехали. Я вызову тебе такси. Поживёшь у тёти Люды или у Тани. Потом решим. У нас нельзя.
— Ага. То есть вы меня выставляете, да? В моём-то возрасте? К чужим людям? Это и есть ваша «семья»? Христианская семья?
— Нет, мама, — голос Дмитрия был твёрдым, почти чужим. Ирина не узнавала этот голос. В нём не было мягкости, к которой она привыкла. — Это моя семья. С Ирой. Здесь наш дом. Ты в нём — гость. А гость не приходит с чемоданом и не требует передвинуть мебель. Гость спрашивает. А ты врываетсясь.
Ольга Сергеевна побледнела. Она ухватилась за ручку двери, будто боялась, что её унесёт ветром.
— Ты сдурел. Она тебя науськала. Ты думаешь, она будет с тобой до конца? Как мать? Она с тобой — пока квартира есть. Пока молчишь и терпишь. А потом, знаешь, как будет? Она тебя сдаст, как ненужную мебель. Выкинет. А я приму. Но поздно будет.
— А ты — уже сдала. Много лет назад. Когда перестала видеть во мне человека, а видела только продолжение себя. Когда начала контролировать каждый мой шаг. Я не хочу так жить.
Он подошёл к двери и открыл её снова, но не впуская, а указывая на лестницу.
— Поехали, мама. Или будешь ждать, пока я вызову участкового? У нас есть заявление о домогательствах.
На секунду наступила гробовая тишина. На лестничной клетке горела тусклая лампочка, мигая, как умирающее сердце. Потом Ольга Сергеевна схватила свою сумку, с усилием подняла чемодан и прошипела, глядя прямо в глаза сыну:
— Запомни, Дмитрий. Женщины приходят и уходят. А матери — одни. Но ты это вспомнишь, когда будет поздно. Когда заболеешь. Когда она тебе надоест.
— Вспомню. Но уже не открою.
Она хлопнула дверью так, что кот, дремавший на подоконнике, сиганул под шкаф. Звук захлопнувшейся двери эхом отозвался в подъезде.
Ирина села на пуфик в прихожей. Не веря. Ноги стали ватными.
— Ты ведь не знал, что она приедет? — спросила она тихо.
— Нет. Хотя в глубине души — догадывался. Знал, что не сдастся без последнего захода. Ну, вот и прошёл последний. — Дмитрий прислонился лбом к холодной двери. — Всё.
— А вдруг она правда с ремонтом не наврала? Вдруг ей действительно некуда?
— Даже если так, у неё есть родственники, подруги, пансионаты, в конце концов. Но это был не ремонт. Это было наступление. Она проверяла границы. И если бы я открыл сегодня, завтра она принесла бы вторую сумку. И третью.
Ирина смотрела на него, и впервые за долгое время чувствовала — рядом с ней мужчина. Не мальчик, который бегает между мамой и женой, а взрослый, уверенный, решивший. Плечи у него расправились.
Они долго сидели в тишине. Только мультиварка на кухне цокала крышкой, сигнализируя, что плов готов. Был уже почти вечер, и из окна тянуло июньской свежестью, пахло тополиным пухом и пылью.
— Я куплю нам замок на дверь, — сказал Дмитрий, не поднимая головы. — И видеоглазок. Чтобы видно было, кто стоит.
— А я — бокал вина, — сказала Ирина. — Красного.
— Два.
— И два пирожка из ларька. Из тех, что ты ненавидишь. С капустой.
Он улыбнулся. Улыбка вышла слабой, но настоящей. А Ирина вдруг почувствовала, как отпускает. Как будто всё: страх, тревога, вот этот нависший гнёт чужого контроля — ушли. Окончательно.
В этой квартире теперь действительно было их пространство. Не аренда, не компромисс, не затянутое ожидание. А дом.
И никакой чемодан с прошлого больше не должен был туда входить.
Но тишина в квартире была обманчивой. Телефон Дмитрия лежал на столе экраном вверх. И вдруг он завибрировал. Не звонок. Сообщение. От неизвестного номера. Дмитрий взглянул на экран, и лицо его снова изменилось. Не стало страхом, стало тяжёлым, как камень.
— Что там? — спросила Ирина, чувствуя, как холод возвращается.
Дмитрий медленно повернул телефон к ней. На экране было фото. Фотография их подъезда, сделанная снизу вверх. И подпись: «Я ещё вернусь. Вы не знаете, на что способны матери.»
— Она не ушла, — сказал Дмитрий тихо. — Она стоит внизу. Смотрит на окна.
Ирина подошла к окну. Внизу, у подъезда, стояла фигура в тёмном пальто, несмотря на тепло. Ольга Сергеевна не уехала. Она стояла и смотрела на их окно. Как часовой. Как призрак.
— Вызови полицию, — сказала Ирина. Голос её не дрогнул. — Прямо сейчас.
Дмитрий набрал номер. Голос у оператора был равнодушный, слегка уставший, будто она уже сотню раз слышала сегодня про семейные разборки.
— Полиция? Да. Адрес такой-то. Угрожают, грубят. Женщина стоит под окнами, не уходит. Да, родственница. Нет, оружия нет. Но психически нестабильна. Да, ждём.
Он положил трубку. В комнате стало тихо, только холодильник гудел где-то в глубине кухни, отсчитывая секунды жизни. Ирина не отходила от окна. Фигура внизу не двигалась. Ольга Сергеевна стояла под фонарём, как памятник собственной обиде. Ветер трепал полы её пальто, слишком лёгкого для этой погоды. Она не замерзала. Она горела изнутри.
— Уедет? — спросила Ирина, не оборачиваясь.
— Не знаю. Раньше никогда не уходила, пока не добьётся своего. Но раньше я открывал.
— А теперь?
— Теперь я вызвал полицию. Это точка невозврата, Ир. Ты понимаешь? Завтра об этом будут знать все. Тётя Люда, коллеги, соседи. Она расскажет. Она не сможет не рассказать.
Ирина наконец отошла от окна. Шторы были дёрнуты не до конца, оставляя узкую щель, через которую пробивался свет уличного фонаря. Полоска света лежала на полу, как граница между мирами.
— Пусть знают. Лучше пусть знают правду, чем придумывают небылицы. Ты вызвал такси?
— Нет. Зачем такси? Если она уедет, то сама. Если нет — приедет полиция.
Они сидели на кухне. Чай остыл. Плов так и стоял в мультиварке, нетронутый. Аппетит пропал у обоих. Ирина смотрела на свои руки. На пальце осталось кольцо от перчаток, кожа слегка покраснела. Ей казалось, что она моет эту ванну уже вечность, что пена въелась в поры и не смывается.
— Ты не жалеешь? — спросила она тихо.
Дмитрий посмотрел на неё. В его глазах плескалась усталость, но не было сомнения.
— Жалею, что не сделал этого раньше. Жалею, что мы жили в этом аду три года. Жалею, что ты столько терпела. А насчёт сегодняшнего — нет. Не жалею. Страшно, но не жалею.
— Она не простит.
— Я знаю. Но я не могу жить ради того, чтобы она простила. Я уже не ребёнок, Ир. Мне тридцать три года. У меня есть жена. Скоро, может, будут дети. Я не хочу, чтобы они боялись бабушку. Я не хочу, чтобы они жили так, как я.
Ирина кивнула. Она понимала. Это было не просто решение выгнать мать. Это было решение стать взрослым. А взросление в русских семьях часто происходит через бунт, через кровь, через разрыв связей.
В дверь позвонили. Резко, требовательно. Ирина вздрогнула. Дмитрий напрягся.
— Полиция? — шепнула она.
— Слишком быстро.
Он подошёл к глазку.
— Сосед. Игорь с третьего этажа.
Дмитрий открыл дверь. На пороге стоял мужчина лет пятидесяти, в тренировочных штанах и майке. В руке держал сигарету.
— Мужик, у вас там что, спектакль? — спросил он без приветствия. — Баба орёт внизу. Ментов вызывали? А то у меня жена беременная, нервы ни к чёрту.
— Вызывали. Извините. Она уйдёт.
— Лучше бы ушла. А то тут район тихий. Ещё начнёт окна бить. Вы её кто?
— Мать.
— Мать? — сосед присвистнул. — Ну дела. Моя тоже чудит, но чтобы так… Ладно. Если что — стучите. Я слышу всё.
Он ушёл, хлопнув дверью. Дмитрий закрыл замок на все обороты.
— Слышишь всё, — передразнила Ирина. — Весь подъезд теперь в курсе.
— Пусть. Главное, что она ушла.
Она снова подошла к окну. Под фонарём никого не было. Пусто. Только ветер гонял по асфальту обёртку от конфеты.
— Ушла, — сказала Ирина.
— Пока.
Ночь прошла беспокойно. Ирина просыпалась каждый час. Ей казалось, что слышит шаги на лестнице, шорох у двери, звон ключей. Дмитрий спал крепко, впервые за долгое время, будто сбросил с плеч тяжёлый рюкзак. Утром он встал первым. Сварил кофе. На кухне пахло жареными зёрнами, это было запах нормальной жизни, без примеси чужих лекарств и нафталина.
— Я на работу, — сказал он, стоя в прихожей. — Если что-то случится — звони. Или в полицию.
— Иди. Я буду работать. У меня проект горит.
Он поцеловал её. Поцелуй был долгим, благодарным.
— Спасибо.
— За что?
— Что ты со мной. Что не сбежала.
— Куда я сбегу? Это моя квартира.
Он ушёл. Ирина осталась одна. Тишина в квартире была густой, непривычной. Она включила компьютер, открыла макет. Но буквы плясали перед глазами. Она не могла сосредоточиться. В голове крутилась одна мысль: что дальше?
Телефон зазвонил в одиннадцать. Неизвестный номер. Ирина пребывала в замешательстве, но взяла трубку.
— Ирина? Это тётя Люда.
Голос был знакомый, мягкий, но в нём слышалась сталь. Сестра Дмитрия, старше его на пять лет. Та, кто всегда держал сторону матери, но иногда позволял себе роскошь быть объективной.
— Здравствуйте, Людмила Сергеевна.
— Не надо мне этого здравствуйте. Что вы натворили? Мама в больнице.
Ирина почувствовала, как пол уходит из-под ног.
— Что? Когда?
— Сегодня утром. Скорую вызвали соседи. Она стояла у подъезда, потом упала. Давление, сердце. Сейчас в реанимации. Дмитрий знает?
— Нет. Он на работе.
— Сообщи ему. И пусть приезжает. Врачи говорят, состояние тяжёлое. Она всё время бормотала про вас. Про то, что вы её выгнали.
Ирина положила трубку. Руки дрожали. Она села на стул. В голове был туман. Больница. Реанимация. Это было слишком быстро. Слишком удобно.
— Не может быть, — прошептала она вслух. — Не может быть.
Но сомнение уже грызло её. А вдруг правда? Вдруг она действительно довела себя? Внутренний голос, тот самый, который воспитывался годами уважения к старшим, шептал: ты виновата. Ты довела. Ты убийца.
Она набрала Дмитрия.
— Дим, тебе звонила Люда?
— Нет. А что?
— Ольга Сергеевна в больнице. Реанимация. Утром упала у подъезда.
На том конце повисла тишина. Потом звук упавшей ручки.
— Я еду. Сейчас же.
— Дим, подожди.
— Что ждать? Она умирает!
— А если нет?
— Ир, не начинай. Даже если это спектакль, я должен быть там. Я сын.
— Я поеду с тобой.
— Нет. Ты останься дома. Если это правда, там будет война. Мне нужно быть одному.
— Дмитрий, послушай меня. Если ты сейчас поедешь и падёшь перед ней на колени, всё начнётся сначала. Ты это понимаешь?
— Она может умереть, Ирина!
— Может. А может и нет. Но если ты сейчас сломаешься, мы потеряем всё. Нашу жизнь, нашу квартиру, наше спокойствие.
— Я не могу так говорить о матери.
— А я могу. Потому я и вижу картину целиком. Ты видишь только мать. Я вижу манипуляцию.
— Я еду.
Он бросил трубку. Ирина осталась сидеть на кухне. Кофе остыл. За окном начинался дождь. Серый, мелкий, противный. Она смотрела на капли, стекающие по стеклу, и чувствовала себя беспомощной. Она выиграла битву, но война только начиналась. И оружием в этой войне было здоровье, совесть, чувство вины.
***
Дмитрий ехал в такси и смотрел в окно. Город плыл мимо, размытый дождём. Он чувствовал себя так, будто его разрывали на части. С одной стороны — Ирина, его жена, его опора, его будущее. С другой — мать, его прошлое, его кровь, его долг.
— Быстрее можно? — спросил он водителя.
— Пробки, начальник. Не летим же.
Дмитрий сжал телефон в руке. Он не звонил Ирине. Он не мог. Он знал, что она права. Но он не мог поступить иначе. Если мать умрёт, а он не приедет, это будет на его совести навсегда. А совесть — штука тяжёлая. Она давит сильнее любого чемодана.
Больница районная, старая, пахнущая хлоркой и варёной капустой. В регистратуре ему сказали номер палаты. Реанимация была на втором этаже. У двери стояла тётя Люда. Она курила, несмотря на запрет. Увидев брата, она затушила сигарету о подошву ботинка.
— Ну что? — спросила она.
— Как она?
— Стабильно тяжёлое. Врачи говорят, гипертонический криз. Инсульта нет, слава богу. Но сердце шалит.
— Можно войти?
— Нельзя. Только через час. Посиди пока здесь.
Они сели на скамейку в коридоре. Свет был тусклым, лампа мигала. На стене висел плакат о вреде курения.
— Ты её выгнал? — спросила Люда без обиняков.
— Мы не выгоняли. Она пришла сама. С чемоданом. Потребовала комнату.
— Она мать.
— Она тиран, Люда. Ты же видишь.
— Вижу. Но она одна. У неё никого нет. Кроме вас.
— У неё есть ты.
— У меня своя семья. Трое детей. Муж. Я не могу её к себе взять. Она же всех сожрёт.
— А мы должны?
— Вы мужчины. Ты старший.
— Это не имеет значения.
Люда вздохнула.
— Ладно. Не буду давить. Но учти. Если с ней что-то случится, Ирина тебе этого не простит. И я не прощу.
— При чём тут Ирина?
— При том, что это она настроила. Ты же был нормальным парнем. А теперь…
— Я стал взрослым. Это разница.
Люда посмотрела на него внимательно.
— Может и так. Но мама-то этого не понимает. Для неё ты всё ещё маленький.
Дверь реанимации открылась. Вышла врач. Усталая женщина в синем халате.
— Кто родственники Ольги Сергеевны?
— Я. Сын.
— Состояние стабилизировали. Давление снизили. Но ей нужен покой. Никаких стрессов. Никаких скандалов. Иначе следующий раз может не повезти.
— Можно к ней?
— На пять минут. Не волновать.
Дмитрий вошёл в палату. Ольга Сергеевна лежала на кровати, подключённая к капельнице. Лицо было серым, глаза закрыты. Она выглядела маленькой, беззащитной. Не той грозной матерью, которая стояла под окном с чемоданом. А просто старой больной женщиной.
Дмитрий подошёл ближе. Взял её за руку. Рука была холодной, сухой.
— Мама, — позвал он тихо.
Она открыла глаза. Взгляд был мутным, но узнающим.
— Дима? — прошептала она. — Ты пришёл.
— Я здесь.
— Они меня выгнали. Ирина. Она меня не пустила.
— Мама, мы говорили об этом.
— Она меня убьёт. Я знаю. Она хочет, чтобы я умерла. Чтобы квартира была ваша.
— Никто не хочет, чтобы ты умерла.
— Врёшь. Все врут. Только я правда люблю. А они… чужие.
Дмитрий смотрел на неё и чувствовал, как внутри закипает жалость. Та самая жалость, которая губила его всю жизнь.
— Ты должна поправиться.
— Некуда мне идти. Квартира ремонтируется. Там грибок. Я умру там.
— Мы найдём вариант. Пансионат. Или у Люды пока.
— Не хочу к Люде. Она орёт на меня. Хочу к тебе.
— Мама, мы не можем.
— Значит, я умру здесь. Одна.
Она отвернулась к стене. Из угла глаза выкатилась слеза. Медленно потекла по морщине.
Дмитрий вышел из палаты. Ноги были ватными. Люда ждала его.
— Ну что?
— Она хочет ко мне.
— Ты пустишь?
— Не знаю.
— Дим, если ты пустишь, Ирина уйдёт. Ты это понимаешь?
— Понимаю.
— Тогда выбирай. Но помни: мать одна. Жену можно найти другую.
— Ирину нельзя найти другую.
Люда усмехнулась.
— Так все говорят. Пока не начнётся быт.
Дмитрий вышел из больницы. Дождь усилился. Он стоял под козырьком, курил. Телефон вибрировал. Ирина. Он не взял. Не мог говорить. Он не знал, что сказать. Правду? Что ему жаль мать? Что он слаб?
Он поехал домой. Не к матери, не к сестре. Домой. К Ирине.
***
Ирина сидела на диване. Свет был выключен. Только телевизор мерцал в углу, показывая какую-то передачу про ремонт. Она не смотрела. Она ждала.
Когда ключ повернулся в замке, она не встала. Дмитрий вошёл, мокрый, понурый. Снял обувь, повесил куртку. Подошёл к ней.
— Она жива?
— Да. Стабилизировали.
— Что она хочет?
— Ко мне.
Ирина кивнула. Будто ожидала этого.
— А ты?
— Я не знаю, Ир. Она там одна. Старая. Больная.
— У неё есть дочь. Есть государство. Есть деньги у неё самой.
— Она не хочет. Она хочет меня.
— Она хочет контроля. Ты не понимаешь? Если она ляжет к нам, она не выйдет. Она умрёт в этой квартире. Но до смерти она вынесет нам мозг. Ты готов к этому? Готов жить следующие десять лет под её диктовку? Готов, чтобы наши дети росли в этой атмосфере?
Дмитрий сел рядом. Положил голову ей на колени.
— Я устал, Ир. Я так устал выбирать.
— Не выбирай. Просто реши. Кто ты? Чей ты сын? Или чей муж?
— Я твой муж.
— Тогда веди себя как муж. Глава семьи.
— Она может умереть.
— Все умирают, Дима. Это неизбежно. Но жить нужно сейчас. Не ради её смерти, а ради нашей жизни.
Он молчал долго. Потом поднял голову. Посмотрел ей в глаза.
— Что делать?
— Завтра ты поедешь к ней. Скажешь, что мы не можем её взять. Предложишь пансионат. Хороший. Частный. Мы будем оплачивать. Будем навещать. Но жить вместе — нет.
— Она откажется.
— Тогда пусть лежит в больнице. Пока не согласится. Это её выбор. Не наш.
— А если она умрёт там?
— Тогда мы будем знать, что сделали всё, что могли. Кроме одного — не уничтожили себя.
Дмитрий кивнул. Медленно, тяжело.
— Хорошо. Завтра поеду.
— А сегодня?
— Сегодня я хочу просто быть с тобой. Без телефонов. Без мыслей о ней.
Ирина обняла его. Они сидели в темноте, слушая, как стучит дождь по стеклу. В квартире было тепло, уютно. Пахло тем самым чаем, который они так любили. С бергамотом.
Но спокойствие было хрупким. Как стекло.
***
На следующий день Дмитрий поехал в больницу. Он шёл по коридору, как на экзамен. В руках держал букет цветов. Глупость, конечно, какие цветы в реанимацию. Но нужно было что-то держать.
Ольга Сергеевна сидела на кровати. Выглядела лучше. Цвет лица вернулся, глаза стали злыми.
— Принёс цветы? — спросила она. — Чтобы задобрить?
— Чтобы ты поправилась.
— Не поправлюсь я здесь. Заберите меня домой.
— Мама, мы говорили. Мы не можем.
— Значит, вы меня убиваете.
— Мы предлагаем вариант. Пансионат. «Забота». Там врачи, уход, питание. Мы будем оплачивать.
— В дом престарелых? Ты хочешь сдать меня в дом престарелых? — её голос повысился. Соседка по палате посмотрела с осуждением.
— Это не дом престарелых. Это частный пансионат. Там хорошо.
— Там умирают.
— Там живут. Пока не умирают. Как и везде.
— Я не поеду.
— Тогда ты остаёшься здесь. Пока не выпишут. Потом домой, в свою квартиру. Когда ремонт закончится.
— Там грибок!
— Это решаемая проблема.
— Ты меня не любишь.
— Я люблю тебя, мама. Но я люблю свою жизнь больше. Прости.
Он положил цветы на тумбочку. Развернулся и пошёл к двери.
— Дима! — крикнула она. — Дима, вернись!
Он не обернулся. Вышел в коридор. Выдохнул. Ноги дрожали. Но внутри было чувство, похожее на облегчение. Он сделал это. Он сказал нет.
Когда он вышел на улицу, позвонила Ирина.
— Ну что?
— Я сказал ей.
— Как она?
— Орала. Но я ушёл.
— Молодец.
— Ир, а вдруг она правда умрёт одна?
— Не умрёт. Она боец. Она выживет назло всем.
Дмитрий усмехнулся.
— Наверное, ты права.
— Я всегда права. В вопросах твоей матери.
— Знаю.
— Приезжай домой. Я купила вино. И пирожки.
— Уже еду.
Он шёл по улице, и ему казалось, что город изменился. Стал ярче, чётче. Дождь кончился, выглянуло солнце. Отражалось в лужах.
Он понимал, что это не конец. Ольга Сергеевна не сдастся. Она найдёт новый способ. Новые аргументы. Новые болезни. Но теперь у них есть защита. Границы. И главное — они вместе.
Ирина ждала его у окна. Она увидела его издали, помахала рукой. Он помахал в ответ.
В подъезде было тихо. Сосед Игорь не вышел. Табличка на двери была сорвана. Кто-то убрал. Может, уборщица. Может, стыдно стало людям.
Дмитрий открыл дверь своим ключом. Вошёл в прихожую. Снял ботинки. Повесил куртку.
— Я дома, — сказал он.
— Добро пожаловать, — ответила Ирина из кухни.
Пахло пирожками. Настоящими, горячими. И вином.
Они сели за стол. Не говорили о матери. Говорили о работе, о фильме, который хотели посмотреть, о том, что нужно купить новый ковёр в прихожую. О мелочах. Из которых состоит жизнь.
Телефон Дмитрия лежал на столе. Экраном вниз. Он не переворачивал его. Пусть звонит. Пусть пишет. Они были здесь. В своём доме. В своей крепости.
А за окном шумел город. Жил своей жизнью. Не зная об их маленькой войне. Не зная, что сегодня кто-то победил. Не потому что стал сильнее. А потому что перестал бояться.
Ирина налила вино.
— За нас.
— За нас, — ответил Дмитрий.
Они чокнулись. Звон бокалов был чистым, высоким. Как колокольчик.
Вечер опускался на город. Зажигались огни в окнах. В каждом окне — своя история. Своя драма. Своя победа.
У них была своя. И они собирались её удержать.
***
Прошло полгода. Осень была ранней, холодной. Листья уже желтели, кружились в воздухе, падали под ноги.
Ольга Сергеевна лежала в пансионате. Она звонила раз в неделю. Коротко, сухо. Спрашивала про здоровье, про погоду. Ни разу не попросилась обратно. Но в голосе всё ещё слышалась обида. Тонкая, как нить.
Они навещали её раз в месяц. Привозили фрукты, книги. Сидели час, пили чай в общей столовой. Ольга Сергеевна критиковала еду, персонал, соседей. Но уже не требовала забрать её. Она поняла. Или смирилась.
Дмитрий изменился. Стал увереннее. На работе его заметили, предложили повышение. Он больше не опаздывал из-за звонков матери. Не вскакивал ночью, чтобы проверить, не стоит ли она под окном.
Ирина продолжала работать. Проект, который они делали тогда, получил премию. Они купили машину. Старую, подержанную, но свою.
Жизнь наладилась. Не стала идеальной. Проблемы остались. Деньги, работа, здоровье. Но они были их проблемами. Не навязанными извне.
Однажды вечером Дмитрий сидел на балконе. Курил. Ирина вышла к нему. Укуталась в плед.
— О чём думаешь? — спросила она.
— О том, что всё могло быть иначе.
— Как?
— Если бы я не решился тогда. Если бы открыл дверь.
— И где бы мы были?
— Не знаю. Может, вместе. Может, уже разошлись.
— Не разошлись бы. Я бы ушла.
— Знаю.
— И правильно бы сделала.
— Знаю.
Он обнял её. Прижал к себе.
— Спасибо, что не ушла.
— Я же говорила. Это моя квартира.
Они смеялись. Тихо, чтобы не беспокоить соседей.
Внизу, во дворе, играли дети. Кричали, бегали. Мамы сидели на лавочках, смотрели на них. Обычная жизнь. Обычные люди.
Ирина посмотрела на Дмитрия.
— Мы хорошие люди, Дим?
— Нормальные.
— А она?
— Она тоже нормальная. Просто другая.
— Думаешь, она нас простит?
— Не знаю. И не жду. Главное, что мы себя простили.
Он затушил сигарету.
— Пойдём внутрь. Холодно.
— Пойдём. Там чай.
Они зашли в квартиру. Закрыли дверь. На замок. На цепочку.
В квартире было тепло. Светло. Уютно.
На столе стояла ваза с цветами. Живыми. Настоящими.
И никто не имел права их сорвать.
