— Ты никуда не поедешь! Я сейчас в полицию позвоню! Скажу, что ты меня избила, что деньги у меня украла, из сумки вытащила! Я устрою тебе такой скандал на весь город, в газетах прославлю, что ни в какую Европу тебя не выпустят! Я найду способ тебя остановить! Ишь ты, мать вздумала оставить. Мать, которая тебя вырастила, которая из тебя человека сделала. Никуда не поедешь, я сказала!
***
Вера ликовала — только что ей сообщили, что контракт с берлинским офисом утвержден. Это был пик её карьеры, момент, к которому она шла последние семь лет, работая по двенадцать часов в сутки. Телефон на столе завибрировал — на экране высветилось: «Мама». Вера почувствовала, как в затылке начинает привычно пульсировать знакомая боль. Она помедлила секунду, прежде чем провести пальцем по экрану.
— Да, мам.
— Верочка, я вот звоню… просто спросить. Ты капли мне заказала? В аптеке на углу сказали, что их больше не завозят, нужно через интернет какой-то. А я же в этом ничего не смыслю, ты же знаешь…
— Заказала, мам. Еще вчера утром. Курьер привезет завтра в обед, прямо к двери. Тебе даже выходить не придется. Ты же знаешь, я всё контролирую.
— Контролируешь… Ты за триста километров, дочка. В другом мире живешь. Что ты можешь контролировать через экран своего телефона? А если у меня ночью свет отключат? Если я в темноте оступлюсь и упаду? Или сахар снова скакнет так, что перед глазами всё поплывет? Пока твой курьер соизволит доехать, я тут и остыну в пустой квартире. Соседи только по запаху и найдут, когда счета за неоплаченный газ накопятся.
Вера закрыла глаза и с силой потерла переносицу, пытаясь отогнать подступающее раздражение.
— Мам, ну не начинай, пожалуйста. Мы же неделю назад специально ходили в клинику, проверяли всё. Врач сказал — у тебя анализы лучше, чем у меня. Сердце как мотор, давление в норме. Ты вчера сама хвасталась по видеосвязи, что в парке три километра прошла и даже не запыхалась.
— Мало ли что я хвасталась! — голос матери стал резче. — Это я бодрюсь перед тобой, чтобы ты там не расстраивалась, чтобы не отвлекала тебя от твоих великих дел. А на самом деле… Ноги гудят так, будто в них свинец залили, в груди жмет, вздохнуть полной грудью боюсь. Ты ведь не понимаешь, Вера. И не хочешь понимать. Я ведь всю жизнь на тебя положила, на алтарь твоего будущего. Ни одного платья себе лишнего не купила, пока ты в университете училась. Всё тебе — и репетиторы по английскому, и сапоги кожаные на меху, чтоб не как замарашка в институте ходила, чтоб перед подружками не стыдно было. А теперь что?
— Я помню, мам. Я всё это помню и бесконечно это ценю.
— Если бы ценила, не сидела бы там в своих стеклянных небоскребах, — Алена Петровна перешла на привычный обличительный тон. — Какая тебе радость от этих бумажек, от этих денег, если мать родная в пустой квартире заживо загибается? Вчера по телевизору передачу показывали: дочь из города вернулась, карьеру бросила, дом купила в пяти минутах от родительского. Ходит к ним каждый день, пироги носит, за огородом присматривает. Вот это я понимаю — воспитание, вот это благодарность. А я… я, видно, зря старалась. Думала, опору себе ращу, а вырастила перелетную птицу.
Голос матери задрожал, послышался сухой, явно натренированный кашель.
— Ладно. Иди. Занимайся своими важными отчетами. Некогда тебе со старухой лясы точить. А я пойду, прилягу. Если к утру не встану — не поминай лихом. В шкафу, в синей папке, все документы на квартиру лежат, чтобы тебе потом долго не искать.
В трубке раздались короткие гудки. Вера медленно опустила телефон на стол. Плечи заныли от привычного напряжения, которое не снимал ни один массаж. Она знала этот сценарий наизусть: сначала мелкие упреки, потом подробный список былых заслуг и лишений, и финальный аккорд — восхождение на «смертный одр».
Она посмотрела на контракт, лежащий перед ней. Синяя гербовая печать, иностранные буквы. Подпись на нем означала переезд в Берлин через три месяца. Это была не просто работа, это была мечта, выход на новый уровень. Но за спиной, словно тяжелый чугунный шар на ржавой цепи, гремела её вечная «задолженность» перед матерью. Долг, который невозможно было выплатить ни деньгами, ни вниманием, ни самой жизнью.
***
Поезд «Ласточка» бесшумно пожирал километры, унося Веру из сверкающей, деловой Москвы в серый, пропахший печным дымом и талым снегом родной городок. Она не выдержала — сорвалась на выходные, бросив все дела, чтобы поговорить лично. В сумке, стоявшей в ногах, лежали подношения: дорогой цифровой тонометр с голосовым сопровождением, кашемировая шаль, нежная, как облако, и пухлый конверт с деньгами. Вера втайне надеялась, что это станет очередным весомым взносом в счет её бесконечного, пожизненного долга.
Дверь открылась не сразу, хотя Вера слышала шаркающие шаги за дверью. Алена Петровна появилась на пороге в своем самом старом, застиранном халате, обмотанная колючим пуховым платком, хотя в квартире было натоплено. Лицо её было демонстративно бледным, но глаза за толстыми стеклами очков поблескивали остро, цепко и совершенно осознанно.
— Приехала всё-таки, — прошелестела мать, отступая вглубь прихожей и придерживаясь за стенку, словно от сильного головокружения. — На похороны побоялась опоздать? Думала, уже всё, отмучилась мать?
— Мам, ну какие похороны? — Вера вошла, с трудом сдерживая вздох, и поставила тяжелые сумки на пол. — Ты же сама вчера говорила, что гуляла, воздухом дышала.
— Вчера гуляла, силы последние собирала, а сегодня вот слегла. Старость, Верочка, она разрешения не спрашивает. Да и сердце… оно ведь не железное, сколько можно на износ-то? Столько переживаний, столько ночей без сна. Ты проходи, проходи, не стой в дверях. Я чайник поставила, хотя сил нет даже кружку пустую до стола донести. Руки дрожат, видишь?
Вера молча слушала.
— Вот, посмотри, — мать кивнула на стопку старых тетрадей в клеточку, аккуратно сложенных на комоде, когда они наконец сели на кухне. — Я тут на днях записи свои старые разбирала, чеки подклеивала. Знаешь, сколько я отдала за твои зубы в девятом классе? Три моих полных зарплаты. Стоматолог тогда сказал — или сейчас исправляем, или девочка всю жизнь со стесненной улыбкой ходить будет. А за выпускное платье, помнишь? Мы тогда с тобой два месяца на пустых макаронах сидели, даже масла не покупали. Я всё до копейки на тот шелк отдала, чтобы ты королевой была.
— Мам, я знаю. Я всё это прекрасно помню. И я тебе всё вернула. Эти деньги в конверте, которые я привезла… там сумма в пять раз больше, чем стоили все мои платья, брекеты и репетиторы вместе взятые с учетом инфляции. Я хочу, чтобы ты жила в комфорте.
— Деньги? Опять ты про деньги? — Алена Петровна горько, почти театрально усмехнулась, прижимая сухую ладонь к груди. — Ты действительно думаешь, что материнская любовь и бессонные ночи купюрами меряются? Ты думаешь, я ночами у твоей кровати сидела, когда ты корью болела, только для того, чтобы ты мне на старости лет пачку бумажек в морду тыкала? Мне не деньги твои нужны, Вера. Мне ты нужна. Здесь, рядом. Чтобы стакан воды подала вовремя, чтобы за руку подержала, когда страшно станет. Чтобы я чувствовала, что не зря жизнь прожила.
— Мама, я не могу просто взять и всё бросить! — Вера подалась вперед, её голос сорвался на мольбу. — У меня там карьера, у меня обязательства. Меня в Берлин зовут, понимаешь? В Германию! Это шанс, который выпадает один раз в жизни, и то не каждому. Я буду руководить целым направлением. Я буду зарабатывать столько, что смогу нанять тебе самую лучшую сиделку, из элитного агентства. Смогу возить тебя в лучшие санатории Европы, к мировым светилам медицины…
— Сиделку? — Алена Петровна вдруг удивительно быстро выпрямилась, её спина стала прямой, а голос обрел неожиданную сталь. — Чужую бабу в мой дом пустить? Чтобы она меня, беспомощную, обкрадывала, попрекала каждым куском и в тарелку плевала? Нет уж, увольте. Ты — моя дочь. Это твоя прямая обязанность — досматривать мать. Я тебя растила, во всем себе отказывала не для того, чтобы ты по заграницам хвостом крутила и на чужих языках лопотала, пока я тут одна в четырех стенах кукую и смерти жду.
— Я не обязана ломать свою жизнь из-за твоих страхов, — тихо, но отчетливо сказала Вера.
— Ах, ломать?! — мать вскочила со стула. — Значит, твоё «руководство направлением» и немецкие офисы важнее родной матери? А когда ты в пять лет коленку разбила и ко мне с ревом бежала — я тебе не сказала, что у меня годовой отчет в бухгалтерии и мне некогда? Я всё бросала, все дела, все свои амбиции, и дула на твою ранку, и сказки тебе читала до утра!
— Мама, это совершенно разные вещи! Ты была родителем, это был твой выбор — заботиться о ребенке!
— Вещи всегда одинаковые! Жизнь — это бесконечная цепь долгов, Вера. Я свой долг перед своими родителями отдала — мать до последнего дня досмотрела, хоть она и характером была не сахар. Теперь твоя очередь. Увольняйся. Собирай вещи и возвращайся в город. Тут в городской администрации место освобождается в юридическом отделе, я уже с Люсей, подругой моей, договорилась. Тебя возьмут с твоим опытом с руками и ногами. Будешь при мне. Спокойно, по-человечески, как все люди живут.
Вера смотрела на мать и вдруг, словно пелена с глаз упала, увидела не старую, измученную болезнями женщину, а невероятно талантливого, жесткого кукловода, который десятилетиями мастерски дергал за тонкие ниточки её совести и страха.
***
На следующее утро Вера проснулась от звука непривычно бодрых, даже веселых голосов на лестничной клетке. Алена Петровна стояла на площадке с соседкой, тетей Зиной. На матери не было ни колючего платка, ни старого халата — она была облачена в свое лучшее нарядное пальто, модно повязанный шелковый шарф и выглядела на редкость цветущей, даже помолодевшей.
— …да, приехала вчера моя, — хвасталась Алена Петровна, приглушенно, но довольно посмеиваясь. — Никуда она от меня не денется, Зина. Поплакала я ей вчера немного, про сердце наплела, про папки с документами — она сразу шелковая стала, глаза на мокром месте. Деньги привезла, шаль вот эту дорогущую, из кашемира — пощупай, какая мягкая. Вот увидишь, к осени переедет обратно. Куда она без материнского благословения? Совесть-то у неё есть, я её правильно воспитала, в строгости и почтении.
Тетя Зина понимающе и даже с некоторой завистью кивнула.
— И правильно, Лена. Молодые они сейчас все эгоисты, только о себе и думают. Им только волю дай — упорхнут за границу и имен наших не вспомнят. А так — под присмотром будет, при деле. Ты молодец, крепко её держишь.
Вера медленно отшатнулась от двери. Кровь гулко шумела в ушах, заглушая звуки просыпающегося дома. «Поплакала немного… наплела… шелковая стала…» Каждое слово матери было как хлесткая пощечина по лицу. Вся эта душераздирающая «драма» последних лет, все эти ночные звонки с задыхающимся голосом, из-за которых Вера не спала ночами, все её отказы от отпусков и престижных стажировок — всё, абсолютно всё было дешевым спектаклем одного актера, разыгранным ради абсолютной власти.
Она вернулась в свою бывшую детскую и начала быстро, почти лихорадочно собирать сумку, швыряя вещи внутрь.
— Ты куда это собралась в такую рань? — Алена Петровна вошла в комнату через десять минут, уже успев нацепить привычную маску скорби и едва передвигая ноги. — Я думала, мы сейчас на рынок сходим, творожку домашнего купим, сливок… Я же для тебя стараюсь.
Вера резко обернулась. Она смотрела на мать в упор — без привычной жалости, без грызущего чувства вины, с абсолютно холодным сердцем.
— Сходи за творожком с тетей Зиной, мам. Вы же так подробно и хорошо сегодня утром обсуждали мой «переезд» и мою «правильную совесть». Прямо на лестнице.
Алена Петровна замерла. Её лицо на мгновение стало странно пустым, лишенным всяких эмоций, а потом мелкие морщинки вокруг рта собрались в жесткую линию.
— Ты… ты подслушивала? — прошипела она.
— Нет, мама. Я просто впервые за тридцать лет услышала правду. Ту самую, которую ты так старательно прятала за своими тетрадками с подсчетами стоимости моих зубов и макарон без масла.
— И что теперь? — мать скрестила руки на груди. — Уедешь? Бросишь мать одну в пустой квартире? Ты думаешь, тебе это так просто с рук сойдет? Да ты ж сама себя сгрызешь через месяц! Я в тебя это чувство долга с пеленок вбивала, оно у тебя в крови, в каждой клетке! Ты без моего одобрения дышать не сможешь!
— Я уезжаю в Берлин, мама. Завтра же подаю документы на визу. Это больше не обсуждается. И звонить мне с рассказами о приступах бесполезно.
— Да я… Да я участковому сейчас позвоню, скажу, что гробовые ты у меня вытащила!
— Звони, — спокойно ответила Вера, рывком высвобождая руку. — Звони прямо сейчас. А я включу диктофон и запишу наш разговор. А потом покажу эту запись твоему лечащему врачу, который «нашел» у тебя смертельные болезни. И Люсе из администрации покажу, пусть посмотрит, кого она на работу брать собралась. Пусть все знают, какой ты великий режиссер и как мастерски ты умеешь симулировать агонию.
Алена Петровна вдруг осела на кровать. Но на этот раз это не было притворством — её трясло от настоящей, неприкрытой, бессильной злости.
— Дрянь… Какая же ты неблагодарная дрянь. Всё для тебя, всё ради тебя… И в кого ты такая черствая уродилась? Ни капли сострадания к матери.
— В тебя, мама, — Вера накинула пальто и подхватила сумку. — Я — твой лучший проект. Только я решила, что на этом чувстве вины ты больше зарабатывать не будешь.
— Уходи! — сорвалась на визгливый крик мать, швырнув в сторону двери подушку. — Уходи и не возвращайся! Забудь дорогу в этот дом! Ты мне больше не дочь, слышишь? Видеть тебя не хочу! Считай, что я уже умерла для тебя!
— Хорошо, — кивнула Вера, стоя в дверях. — Если это твоё последнее условие, я его принимаю. Прощай.
***
Вера переехала в Берлин. Первое время было тяжело — не от работы, а от звенящей тишины в телефоне. Через два года она возглавила крупный международный филиал, окончательно разорвав все эмоциональные нити, связывавшие её с прошлым. Алена Петровна, оставшись в своем городке, быстро нашла новых благодарных слушателей в лице соседок и коллег из совета ветеранов. Она часами вдохновенно рассказывала истории о «дочери-предательнице», которая бросила мать ради немецких миллионов. При этом она продолжала вести исключительно активный образ жизни, тратя присылаемые Верой ежемесячные алименты на бесконечные ремонты, покупку антиквариата и регулярные поездки в элитные санатории.
