Октябрь в том году выдался промозглым. Деревья за окном давно сбросили листву, и голые ветки царапали серое небо, как растрескавшиеся пальцы.
Марина Соколова стояла у плиты и помешивала борщ, когда зазвонил телефон. Высветилось имя: «Валентина Сергеевна». Свекровь.
Марина сделала глубокий вдох, убавила огонь и взяла трубку.
— Мариночка, наконец-то! — голос свекрови звучал так тепло и радостно, словно они не созванивались вчера. — Я тут думаю, думаю… На следующей неделе же Покров. Праздник такой хороший, семейный. Мы с Митей давно не собирались все вместе по-настоящему. Приходите в субботу, я пирогов напеку — по маминому рецепту, с капустой и яйцом. Помнишь, как Митя любит?
Марина помнила. Дмитрий действительно любил те пироги. Сама Валентина Сергеевна при случае об этом не забывала упомянуть.
— Хорошо, Валентина Сергеевна. В котором часу?
— К пяти приходите. Я всё приготовлю, стол накрою. Ты только себя неси, отдыхай.
Последние слова звучали непривычно. Марина даже задержала дыхание.
— Договорились, — сказала она осторожно.
Дмитрий, когда узнал, улыбнулся широко.
— Вот видишь, Марин. Мама хочет собраться. Она же не со зла, просто любит, когда все вместе.
Марина ничего не ответила. Она поставила тарелки в сушилку и подумала о том, что в последний раз «все вместе» означало три часа у плиты с поварёшкой в руке.
В субботу они пришли ровно в пять. Валентина Сергеевна, невысокая плотная женщина с перманентной завивкой и золотыми серьгами в ушах, открыла дверь в праздничном переднике. Из кухни не пахло ничем. Совсем.
— Проходите, проходите, мои родные! — она расцеловала сына в щёки, кивнула Марине. — Раздевайтесь. Митенька, ты похудел, мне кажется. Ты его нормально кормишь? — это уже Марине, с лёгкой улыбкой, в которой читалось больше, чем звучало.
В гостиной на столе стояли пустые тарелки и вазочка с карамельками.
— Валентина Сергеевна, — осторожно начала Марина, — а пироги?
Свекровь всплеснула руками так искренне, что на секунду можно было поверить.
— Ой, беда! Я вчера тесто поставила, как полагается. А сегодня встала — оно не поднялось. Совсем. Я расстроилась, прямо сил нет. Видно, дрожжи старые попались. Ну что тут сделаешь.
Дмитрий почесал затылок.
— Мам, так может, купим в булочной? Там пироги хорошие.
— Покупные! — Валентина Сергеевна поморщилась так, словно ей предложили подать к столу картон. — Это же совсем другое. Нет, нет. Мариночка, ты же у нас мастерица. Руки золотые, я всегда говорю. Замеси сама, а? Тут дело на час, не больше. Мука есть, яйца, кефир — я всё приготовила. А я пока стол накрою, чайник поставлю. Тебе же не трудно?
Вот оно. Марина узнала эту интонацию — мягкую, почти нежную, с едва заметным нажимом в конце. «Тебе же не трудно?» — это был не вопрос. Это была инструкция.
Дмитрий смотрел на жену. В его взгляде читалась привычная растерянность человека, застрявшего между двумя берегами.
Марина встала и прошла на кухню. Она месила тесто и слышала, как в гостиной свекровь весело рассказывает сыну что-то про соседку с третьего этажа. Иногда они смеялись. Марина смотрела на чужую плиту, на чужие кастрюли и думала, что именно так, наверное, выглядит ловушка — уютная, с занавесками в цветочек.
Пироги получились хорошими. Валентина Сергеевна ела с удовольствием и нахваливала громко, на весь стол.
— Вот это руки! Вот это я понимаю. Митенька, ты с такой женой как сыр в масле катаешься.
Марина улыбалась и молчала. Осадок остался — тяжёлый, как непромешанное тесто.
Она сказала себе: первый раз. Бывает.
Но это повторилось.
На Новый год Валентина Сергеевна позвонила в двадцатых числах декабря.
— Мариночка, золотко, я решила устроить настоящий праздник. Стол, ёлка, всё как положено. Жду вас тридцать первого к восьми. Я утку запеку — у меня рецепт есть, с яблоками, пальчики оближешь.
Марина записала. Дмитрий обрадовался. Они купили шампанское и коробку конфет.
Тридцать первого декабря в половине девятого вечера Марина стояла на кухне свекрови и фаршировала утку яблоками.
Валентина Сергеевна сидела у телевизора и смотрела праздничный концерт.
— Мариночка, там духовку на сто восемьдесят поставь, не больше! — крикнула она из гостиной. — И шубу не забудь, она в холодильнике, я всё нарезала, только заправить надо.
Только заправить.
Дмитрий помогал накрывать на стол — расставлял тарелки, носил стулья. Иногда заглядывал на кухню с виноватым видом.
— Помочь?
— Нет, — коротко отвечала Марина.
В полночь они чокались бокалами, и Валентина Сергеевна говорила тост про семью, про любовь, про то, что главное — быть вместе. Марина пила шампанское и смотрела на утку, которую зажарила сама, на салат, который заправила сама, на пирог, который… но пирога в этот раз не было. Уже что-то.
На улице взрывались петарды. Новый год начался.
Март пришёл с обманчивым теплом. Снег таял, но по утрам ещё прихватывало, и лужи покрывались тонкой коркой льда, которая хрустела под ногами с каким-то злорадным удовольствием.
Марина возвращалась с работы, когда телефон завибрировал в кармане. Валентина Сергеевна.
Она остановилась у подъезда, посмотрела на экран секунду дольше, чем нужно, и всё же ответила.
— Мариночка, весна же! — голос свекрови звучал так, словно они лучшие подруги, словно не было ни октября, ни декабря, ни той новогодней утки. — Я решила устроить проводы зимы, по-настоящему, с блинами. Приходите в воскресенье. Я уже и рецепт нашла — бабушкин, на топлёном молоке. Такие блины выходят, кружевные!
Марина прислонилась к стене подъезда. За спиной капало с карниза.
— Валентина Сергеевна, — сказала она медленно, — а вы сами будете печь?
Короткая пауза. Совсем короткая, но Марина её услышала.
— Ну конечно! Я же и говорю — приходите, всё будет. Я всё подготовлю.
Подготовит. Марина хорошо знала, что означает это слово в устах свекрови. Мука отмерена. Яйца на столе. Сковородка на плите. Хозяйка — на диване.
Дома она рассказала Дмитрию. Тот потёр лоб.
— Марин, ну может, в этот раз она правда сама? Ну нельзя же так — третий раз подряд…
— Именно, — сказала Марина. — Третий раз подряд.
Они помолчали. За окном капало.
— Едем, — решила она. — Но я смотрю. И если снова — мы уходим. Сразу.
Дмитрий кивнул слишком быстро, как человек, который соглашается, лишь бы не продолжать разговор.
В воскресенье они приехали к двум. Валентина Сергеевна открыла дверь в нарядной блузке и с праздничным видом. На кухне было тихо. Блинов не было. Запаха блинов не было. Зато на столе стояли миска с мукой и кувшин с молоком.
— А, пришли! — обрадовалась свекровь. — Мариночка, вот продукты, я всё приготовила. У меня давление с утра скакало, прилегла немного, а тут вы пришли. Ты же замесишь? Тебе это раз плюнуть.
Марина стояла в прихожей в куртке и смотрела на миску с мукой.
Дмитрий молчал.
— Нет, — сказала Марина.
В квартире стало очень тихо. Даже холодильник, казалось, перестал гудеть.
— Что — нет? — Валентина Сергеевна моргнула.
— Нет, я не буду печь блины. Мы пришли в гости, Валентина Сергеевна. Не на работу.
Лицо свекрови прошло несколько стадий — удивление, обида, растерянность — и остановилось на обиде.
— Мариночка, ну что ты такое говоришь? Я же не прошу чего-то невозможного. Я больная, давление, сама понимаешь. Неужели для родного человека сложно полчаса у плиты постоять? Это же семья.
— Семья, — согласилась Марина. — Именно поэтому я скажу честно. На Покров я пекла пироги. В Новый год — жарила утку и заправляла салаты. Сейчас вы зовёте печь блины. Я устала приходить к вам и работать. Это не гости. Это что-то другое.
Валентина Сергеевна открыла рот. Закрыла. Потом повернулась к сыну с видом человека, которого предали прямо на глазах у всех.
— Митенька, ты слышишь, что говорит твоя жена? Твоей матери плохо, а она…
— Мам, — Дмитрий произнёс это слово тихо, но твёрдо. — Лена права.
Это была первая фраза за три визита, от которой у Марины чуть отпустило грудь.
Они уехали. В машине долго молчали. Потом Дмитрий сказал:
— Прости, что не раньше.
Марина посмотрела в окно на мокрый асфальт.
— Ничего, — ответила она. — Главное — сейчас.
Валентина Сергеевна не звонила две недели. Потом позвонила сыну — долго говорила о том, что её не любят, что невестка груба и бессердечна, что она всю жизнь отдала детям, а получила вот это.
Дмитрий слушал, не перебивая. Потом сказал:
— Мама, мы любим тебя. Но Марина не прислуга. Если хочешь видеться — приезжай к нам. Или давай встретимся в кафе. Просто посидим.
Трубка помолчала.
— В кафе, — повторила свекровь с таким тоном, словно ей предложили что-то неприличное. — Значит, вот как теперь.
— Да, — сказал Дмитрий. — Вот как теперь.
Она приехала к ним в апреле. Сама. С коробкой зефира в руках — белого, в сахарной пудре. Позвонила в дверь и стояла на пороге с выражением человека, который пришёл на переговоры, но ещё не решил, будет ли мириться.
Марина открыла дверь, посмотрела на зефир, на свекровь, на её сжатые губы.
— Проходите, Валентина Сергеевна. Чай как раз готов.
Они пили чай втроём. Разговор был осторожным, как первые шаги по весеннему льду. Свекровь спросила про работу, про соседей, даже похвалила шторы — новые, льняные, которые Марина повесила ещё зимой.
— Хороший цвет, — сказала она. — Спокойный.
Марина кивнула.
За зефиром никто не тянулся первым. Потом потянулись все одновременно и чуть не столкнулись руками, и почему-то стало немного смешно, и лёд хрустнул — тихо, почти незаметно.
Валентина Сергеевна уехала через час. В прихожей, уже в куртке, она вдруг остановилась и, не глядя на невестку, сказала:
— Блины я, наверное, и вправду умею печь. Просто отвыкла.
Марина молчала секунду.
— Я знаю, — ответила она. — Позовёте — придём посмотрим.
Это не было прощением. Это не было забыванием. Это было что-то третье — шаткое, новое, без названия. Как первая зелень на ветках, которой ещё не веришь, но которая всё-таки есть.
Дверь закрылась. Дмитрий обнял жену за плечи.
За окном капало с крыш. Март заканчивался.
