– Валя, в субботу едем к Зое. Ванную надо доделать.
Геннадий сказал это, не отрываясь от телевизора. Как будто не просьба – приказ. Как будто суббота принадлежит ему, а мои руки – его сестре. Я стояла у раковины, домывала сковороду после ужина. Горячая вода текла по пальцам – кожа на костяшках давно огрубела, потрескалась. Восемь лет шпатлёвки, краски и растворителя.
– Гена, у меня спина третий день не разгибается. Я в прошлые выходные потолок в её коридоре белила. Десять часов на стремянке.
Он потёр затылок. Этот жест я знала наизусть – ладонь скользит по коротким волосам, голова чуть наклоняется. Сейчас начнёт уговаривать.
– Ну Валь, она же сестра. Родная кровь. Кто ей поможет, если не мы?
Мы. Он всегда говорил «мы». Но за эти восемь лет «мы» означало одно – я. Я шпатлевала, клеила, красила, пилила, сверлила. Геннадий приезжал на час, фотографировал для мамы и уезжал за пивом. Иногда подавал валик. Это был его максимум.
Я закрыла воду. Вытерла руки полотенцем. Посмотрела на свои ладони. Мозоль на указательном пальце правой руки – от шпателя. Ссадина на запястье – зацепилась за край профиля на прошлой неделе. Ногти короткие, без лака. Рабочие руки.
А у Зои – наращённые, со стразами. Этими ногтями она тыкала в мою покраску: «Темновато».
– Поеду, – сказала я.
Тогда – поехала.
***
Началось в октябре две тысячи восемнадцатого. Зоя купила двушку на Ферганской – сорок три квадрата, панелька, четвёртый этаж без лифта. Въехала с голыми стенами. Бетон, трубы, провода.
Позвонила Геннадию:
– Гена, маляры просят семьдесят тысяч. У меня ипотека, сам понимаешь.
Он посмотрел на меня. Я тогда только закончила балкон в нашей квартире – обшила вагонкой, утеплила, покрасила. Получилось красиво. Геннадий хвастался соседям: «Моя Валька – золотые руки». Хвастался, пока ему это было удобно.
– Валюш, поможешь? Одна комната. Два дня. Сестра же.
Я согласилась. Одна комната, два выходных – помочь сестре мужа нормально. По-человечески.
Приехали в субботу утром. Зоя открыла дверь в белом домашнем костюме, на ногах – пушистые тапочки. Ногти длинные, наращённые, с блёстками. Показала спальню – голый бетон, розетки торчат проводами, подоконник в пыли.
– Я хочу персиковый, – сказала она. – Нежный. Вот, картинку нашла.
Показала телефон. Дизайнерский журнал. Венецианская штукатурка в три слоя, воск, полировка.
– Зоя, это венецианка. Другой материал, другая цена, другие руки.
– А обычной краской нельзя похожее сделать? Ты же умеешь.
Я не умела делать венецианскую штукатурку. Но купила краску, валик и колер в строительном за три тысячи двести рублей. Из своего кошелька. Геннадий сказал: «Потом отдадим, Зойка рассчитается». Не рассчиталась. Ни тогда, ни потом.
Два выходных по десять часов. Суббота и воскресенье. Грунтовка, первый слой, сушка, второй слой. Валик, кисть, малярный скотч на окна и плинтуса. Стремянка шаталась – Зоина, хлипкая. Я попросила Геннадия подержать.
– Щас, – сказал он. И ушёл в магазин за пивом. Вернулся через полтора часа.
К вечеру воскресенья спина гудела. Но стены получились ровные. Приятный тёплый цвет, ровный, без потёков.
Зоя пришла принимать. Провела наращённым ногтем по стене, прямо по свежей краске.
– Темновато. Я думала, будет светлее.
Двадцать часов работы. Три тысячи двести рублей. И – «темновато».
Геннадий потёр затылок.
– Валь, может, правда переделаешь? Чтоб Зойке понравилось?
Я переделала. Ещё один выходной. Ещё тысяча восемьсот на новый колер, посветлее. Десять часов. Колени болели от стремянки. Плечо ныло – правое, рабочее.
Зоя посмотрела. Кивнула.
– Сойдёт.
Пять тысяч рублей, тридцать часов, три выходных. Ни одного «спасибо». Даже чаем не напоила – чайника у неё тогда ещё не было.
Вечером дома я села на кухне одна. Разжала пальцы – краска въелась в кожу, в трещинки, под короткие ногти. Тёрла щёткой, мылом, содой. Не отмывалось.
Это был первый раз. Я думала – последний.
***
Не последний. В феврале девятнадцатого Геннадий позвонил с работы. Голос бодрый, заискивающий – я уже научилась его распознавать.
– Валюш, я Зойке пообещал кухню подправить. Фартук выложить, стены подровнять. Плитку она купила.
Я стояла у плиты, помешивала рагу. Пар шёл от кастрюли, и в этом пару я отчётливо увидела, как проведу следующие три выходных.
– Ты пообещал?
– Ну да. Она же звонит, плачет. Краны текут, плитка старая, ей стыдно подруг позвать.
– Гена. Ты пообещал мои руки. Не свои. Мои.
Пауза. Я слышала, как он дышит в трубку. Потом – привычное:
– Валь, ну кто, если не мы? Чужих людей звать – деньги платить. А ты сделаешь лучше любого мастера.
Лучше любого мастера. За ноль рублей.
Я поехала. Плитку Зоя купила дешёвую, кривую, калибр гулял – каждую вторую пришлось подрезать болгаркой. Пыль столбом, на зубах хрустит. Очки запотевают. Респиратор – мой, из гаража. Плиткорез – мой, купленный за четыре тысячи для собственного ремонта. Клей, затирка, грунтовка – всё из моих запасов.
Три выходных. Шесть дней по восемь часов. Сорок восемь часов на коленях, с болгаркой и шпателем.
В блокнот записала: «Кухня Зои – 5950 руб. Клей 2 мешка – 1200. Затирка – 400. Грунтовка – 350. Крестики – 200. Саморезы, дюбели – 300. Перчатки 3 пары – 150. Губка – 100. Итого из кармана: 5950».
Блокнот у меня появился после спальни. Маленький, синий, в клеточку. Я купила его в канцелярском за сорок пять рублей и стала записывать каждый поход в строительный магазин. Каждую банку краски. Каждый рулон скотча.
Зоя приехала принимать кухню. Ногти новые – со стразами, бежевые. Пальцем ткнула в шов у плинтуса.
– Затирка неровная. Вот тут. И тут. Видишь?
Я нагнулась. Миллиметр разницы. На уровне пола. Заметить можно, только если лечь щекой на линолеум.
– Переделывать не буду, – сказала я. – Хочешь идеально – зови мастера.
– Мастер за такое работу бы переделал, – сказала Зоя. Спокойно. Как будто я ей должна.
Геннадий вздохнул.
– Валь, мы же уже здесь.
Я не переделала. Первый раз за полтора года. Руки тряслись – не от злости, от усталости. Суставы в пальцах ныли так, что ночью просыпалась, сжимала и разжимала кулаки, пока боль не отпускала.
Дома показала Геннадию блокнот.
– Пятнадцать тысяч, Гена. За полтора года. Из нашего бюджета. Плюс мои выходные. Она хоть раз заплатила?
Он посмотрел на блокнот, как на что-то неприличное.
– Ты считаешь? Для родни – считаешь?
– Считаю.
Ушёл в комнату. Дверью хлопнул.
А через неделю позвонила Зоя: кран потёк, и надо бы заодно смеситель поменять, и порожек между ванной и коридором переложить.
– Тебе же нетрудно, Валь.
***
Я бы, наверное, и дальше ездила. По инерции. По привычке. Потому что Геннадий каждый раз говорил «сестра» таким голосом, будто я отказываю умирающей.
Но в сентябре двадцать четвёртого я столкнулась с Нинель Аркадьевной.
Нинель Аркадьевна – соседка Зои с третьего этажа. Пенсионерка, бывший библиотекарь, маленькая, сухонькая. Мы встретились в подъезде. Я тащила мешок штукатурки – двадцать пять килограммов. Четвёртый этаж без лифта.
Остановилась на площадке между вторым и третьим, отдышаться. Спина горела.
– Вы к Зоечке? – спросила Нинель Аркадьевна, выходя из квартиры с мусорным пакетом. – Она вами гордится, знаете. Всем подругам рассказывает.
– Рассказывает?
– Ну да. Говорит – у неё золотая невестка. Весь ремонт делает бесплатно. Зачем, говорит, мастерам платить, когда есть Валя. И Маргарите с пятого хвасталась, и Ольге из третьей квартиры. Мол, братец удачно женился – жена и маляр, и плиточник, и сантехник в одном лице. Экономия!
Нинель Аркадьевна засмеялась. По-доброму, без злости. Она не понимала, что сделала.
Я подняла мешок и пошла наверх. Двадцать семь ступенек до четвёртого этажа. Считала каждую. На восемнадцатой поняла, что глаза мокрые. На двадцать третьей поняла, что это не от пыли.
Бесплатная рабочая сила. Вот кем я была для Зои все эти годы.
В тот вечер я заехала к ней за забытой малярной кистью. Зоя разговаривала по телефону на кухне, не слышала, как я вошла. Дверь была не заперта – она никогда не запирала, когда ждала меня. Как прислугу.
Телефон лежал на столе экраном вверх. Переписка с подругой. Я не хотела смотреть. Но увидела.
Фотографии отелей. Анталия, Кемер, Белек. Ценники: «Всё включено, 85 000 на двоих, ноябрь». И сообщение от Зои: «В ноябре летим! Наконец накопила!»
Восемьдесят пять тысяч на Турцию. Накопила. А за материалы для ремонта – ни копейки.
Я взяла кисть и ушла. Тихо, чтобы не заметила.
Дома открыла синий блокнот. Пролистала все записи с восемнадцатого года. Шесть лет, страница за страницей. Присела за кухонный стол и сложила столбиком.
Восемьдесят пять тысяч четыреста рублей. Краска, клей, затирка, грунтовка, шпатлёвка, валики, кисти, перчатки, скотч, плинтуса, уголки, саморезы, профили, штукатурка. Копейка в копейку – ровно столько, сколько Зоин отпуск в Турции.
И это только материалы. Без моих рук, без моей спины, без ста двадцати убитых выходных. Если считать по минимальной ставке маляра – пятьсот рублей в час – моя работа стоила ещё тысяч пятьсот.
Я закрыла блокнот. Положила на полку.
Позвонила Геннадию – он был у друга.
– Я не поеду к Зое больше.
– Чего это вдруг?
– Я не благотворительный фонд, Гена. И не бесплатная рабочая сила.
– Валь, ты чего? Она же…
– Сестра. Я знаю. Единственная. Которая копит на Турцию, пока я белю ей потолок с больной спиной.
Он приехал злой. Ужин разогрел сам – впервые за полгода. Поставил тарелку на стол так, что суп плеснул на клеёнку. Сел напротив.
– Она сестра. Единственная. Ты хочешь, чтобы мы поссорились?
– Я хочу, чтобы мне вернули восемьдесят пять тысяч за материалы. И сто двадцать выходных моей жизни.
– Какие деньги? Это семья, Валь! В семье не считают!
– В семье не считают, когда не считают с обеих сторон. А когда одна сторона только берёт – это не семья. Это эксплуатация.
Он встал, хлопнул дверью. Уехал к Зое – один. Решил сам доделать стену в ванной. Взял шпатель, который ни разу в жизни не держал дольше пяти минут.
Позвонил через три часа.
– Валь, тут штукатурка отвалилась. Кусок. Большой.
– Вызывай мастера.
– Зоя говорит, дорого.
Я положила трубку.
Через два дня Геннадий приехал домой. Тихий, виноватый. В ванной у Зои теперь была дыра в стене размером с диванную подушку. Он содрал старую штукатурку вместе с той, что я наносила. Трубы оголились.
– Валь, ну пожалуйста. Последний раз. Я же наломал. Надо исправить.
Я лежала на полу в коридоре. Спину скрутило так, что до кровати не дошла. Расстелила плед на полу, подложила подушку. Геннадий прошёл мимо в спальню. Не спросил, почему я на полу. Не помог подняться. Закрыл дверь.
***
Три недели назад – середина марта – Геннадий привёз Зою к нам. Без предупреждения. Звонок в дверь, я открываю в домашнем халате – стоят оба. Зоя в новой куртке, ногти свежие, бежевые. Геннадий за ней – глаза в пол.
– Валюш, – он потёр затылок. – Зоя приехала поговорить.
Я впустила. Привычка. Поставила чайник. Достала чашки. Всё на автомате – гостей принять, чай налить, сахарницу поставить. Двадцать шесть лет замужем – руки сами делают.
Сели на кухне. Зоя достала телефон, показала фотографию: дыра в стене ванной. Та самая.
– Валь, видишь, что он натворил? Мне мастера звонили, говорят – восемьдесят тысяч вся ванная под ключ. У меня таких денег нет.
– Зоя, ты в Турцию летала в ноябре. За восемьдесят пять тысяч.
Она моргнула. Быстро, часто. Геннадий посмотрел на сестру.
– Это другое, – сказала Зоя. Голос ровный, отрепетированный. – Это здоровье. Мне врач рекомендовал море, солнце, минеральные ванны.
Восемьдесят пять тысяч на здоровье в пятизвёздочном отеле. Ноль рублей за восемь лет моей работы.
– Валь, тебе же нетрудно, – Зоя наклонилась ко мне через стол. Улыбка мягкая, просительная. – Ты это за три выходных сделаешь. Ты же мастер. Руки золотые.
Нетрудно. Три выходных. Руки золотые.
Я посмотрела на свои руки. Мозоль на указательном. Ссадина на запястье. Трещина на большом пальце – от шпатлёвки, никакой крем не помогает. Эти руки. Золотые.
Я встала. Молча вышла из кухни. Зоя и Геннадий переглянулись – я видела в зеркале прихожей.
Вернулась с блокнотом. Синим, в клеточку. Сорок пять рублей в канцелярском. Восемь лет записей.
Села на своё место. Открыла первую страницу. Руки не дрожали. Впервые за восемь лет – не дрожали.
– Октябрь две тысячи восемнадцатого, – начала я. Голос ровный. – Спальня. Краска, колер, валики, малярный скотч. Пять тысяч рублей. Тридцать часов работы. Три выходных.
Зоя перестала улыбаться.
– Февраль девятнадцатого. Кухня. Плиточный клей два мешка, затирка, грунтовка, крестики, перчатки. Пять тысяч девятьсот пятьдесят. Три выходных. Сорок восемь часов на коленях.
– Валь, ты что делаешь? – Геннадий привстал. Лицо красное.
– Сижу на своей кухне и читаю свой блокнот. Июнь двадцатого. Коридор. Обои три рулона, клей, потолочная краска, плинтус напольный. Семь тысяч двести. Четыре выходных.
Перелистнула страницу.
– Ноябрь двадцать первого. Вторая комната. Штукатурка два мешка, шпатлёвка, сетка, профиль. Двенадцать тысяч триста. Шесть выходных.
И следующую.
– Март двадцать третьего. Замена смесителя, переклейка порожка, покраска труб. Четыре тысячи восемьсот. Два выходных.
Зоя сидела прямая, как палка. Ногти вцепились в край стола.
– Итого, – я закрыла блокнот, положила руку на обложку. – Восемьдесят пять тысяч четыреста рублей. Материалы. Из нашего семейного бюджета. Ни копейки не возвращено. Примерно сто двадцать выходных – это около тысячи часов. По минимальной ставке маляра-отделочника – пятьсот рублей в час – пятьсот тысяч за работу. Итого – пятьсот восемьдесят пять тысяч рублей. Моим временем и моими деньгами.
Тишина. Чайник щёлкнул – вода вскипела. Никто не шевельнулся.
– Ты копила на Турцию, – сказала я, глядя на Зою. – Пока я с больной спиной стояла на стремянке в твоём коридоре. Ты рассказывала соседкам, что у тебя бесплатная рабочая сила. Экономия. За восемь лет – ни одного «спасибо».
– Я говорила! – Зоя вскинулась. – Я всегда…
– Ни разу, Зоя. Ни одного.
Она открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Геннадия.
– Я не нанималась тебе в стройбригаду, – сказала я. – Хочешь ремонт – вот расценки. Пятьсот рублей час – это я ещё по-родственному. Или нанимай бригаду за свои. Мастера, которые за восемьдесят тысяч, которых у тебя якобы нет.
– Гена! – Зоя повернулась к брату. Голос командный, как у завуча на линейке. – Скажи ей!
Геннадий потёр затылок. Посмотрел на меня. На блокнот. На Зою. Снова на меня.
– Валь, зачем ты так? При Зое. Неудобно же.
Восемь лет мою жену использовать как бесплатную прислугу – удобно. Блокнот с цифрами показать – неудобно.
– Чай допивайте и езжайте, – сказала я. Встала. – Мне спину надо лечить. Которую я сорвала на её ванной. Бесплатно.
Вышла из кухни. Закрыла дверь в спальню. Легла на кровать.
Тишина. Потом шёпот – быстрый, злой. Зоин голос – обрывки: «…наглость…», «…считает она…», «…хамка…». Геннадий – тихо, неразборчиво.
Хлопнула входная дверь.
Уехали.
Я лежала и смотрела в потолок. Наш потолок. Белый, ровный, без единого пятна. Я покрасила его три года назад – для себя, для нашего дома. Бесплатно, но по собственному желанию. Это другое дело.
Руки лежали на одеяле. Пальцы расслабились. Разжались. Мозоль на указательном пальце чуть саднила, но привычно, мягко.
Впервые за восемь лет мне не надо было планировать субботу у Зои.
***
Прошло три недели. Зоя наняла бригаду. Ванная обошлась в сто двадцать тысяч – маляр, плиточник и сантехник. По отдельности. Каждому заплатила. Деньги нашлись.
Геннадий спит в зале на диване. Разговаривает со мной записками на холодильнике: «Купи хлеб», «Буду поздно». Голосом – почти ничего.
Его мама позвонила один раз.
– Валентина, ты жадная и мелочная. В семье деньги не считают.
– Любовь Петровна, – ответила я, – в семье и не эксплуатируют.
Положила трубку. Руки не дрожали.
Зоя не звонит. Говорят, рассказывает подругам, какая я «мелочная» и «жадная». Что я «выставила счёт родной сестре мужа». Что «из-за денег рассорила семью».
А я записалась к остеопату. Впервые за восемь лет потратила субботу на себя. Потом зашла в магазин, купила крем для рук – хороший, дорогой, за шестьсот рублей. Намазала. Кожа впитала тут же – сухая, жадная, истосковавшаяся.
Блокнот лежит на полке в коридоре. Синий, в клеточку. Сорок пять рублей. Восемь лет моей жизни в столбиках цифр.
Права я была, что счёт выставила? Или в семье так не делают?
