Нотариус приехал в среду, в три часа дня. Ника увидела в окно незнакомый автомобиль и удивилась – она никого не ждала. А потом из него вышла Вера. Ника сидела на кухне родительской квартиры, протирала блюдце от чашки и думала о том, что сестра явно что-то затеяла.
Вера вошла первой. За ней – седой мужчина с кожаным портфелем.
– Папа ждёт, – сказала Вера, не глядя на сестру. – Мы быстро.
Ника поставила блюдце на сушилку.
– Что происходит?
– Папа хочет кое-что оформить. Это его решение.
Вера уже шла по коридору к спальне. Её каблуки цокали по паркету – тому самому, который Ника мыла каждую неделю последние полтора года, пока отец болел. Тому самому, по которому она ходила босиком ночами, когда приходилось вставать к нему по три-четыре раза.
Ника пошла следом.
Отец лежал на высоких подушках. Лицо серое, глаза полузакрыты. Он выглядел так, будто даже дышать ему было тяжело – и так оно и было. Полтора года назад врачи сказали: максимум год.
Ошиблись – он держался дольше. Ника тогда сразу взяла отпуск за свой счёт в транспортной компании, где работала координатором перевозок, сдала свою однокомнатную квартиру на окраине города и переехала к отцу.
Вера приезжала в первые месяцы чаще, потом всё реже – в последнее время раз в месяц, привозила апельсины и оставалась на час.
Иногда – на сорок минут.
Ника помнила, как в первый месяц после переезда она ещё верила, что Вера подключится. Что они разделят обязанности. Что будут меняться: одна неделя – Ника, другая – Вера, или хотя бы выходные по очереди.
Она даже составила график и отправила сестре в мессенджер. Вера прочитала. Не ответила. А через три дня написала: «У меня не получится, ты же понимаешь».
Ника понимала. Слишком хорошо понимала.
– Папа, – Вера присела на край кровати. – Это нотариус Аркадий Семёнович, помнишь? Он приехал, как ты просил.
Отец открыл глаза. Посмотрел на дочь. Потом на нотариуса. Потом – на Нику, стоявшую в дверях.
– Я не просил, – сказал он тихо.
Вера улыбнулась. Той улыбкой, которую Ника помнила с детства – когда старшая сестра объясняла маме, почему именно младшая разбила вазу.
– Папа, мы же договаривались. Ты сам говорил, что хочешь всё решить заранее. Чтобы потом не было проблем.
Проблем.
Ника сжала руки. Она знала, о каких проблемах шла речь. О загородном участке в ста километрах от города – с домиком, баней и яблоневым садом, который отец посадил своими руками тридцать лет назад.
Участок стоил денег. Хороших денег. И Вера об этом знала лучше всех – она работала в агентстве недвижимости, оценивала такие объекты каждый день.
– Вера, – Ника шагнула вперёд. – Что ты делаешь?
– Помогаю папе. В отличие от некоторых.
– В отличие от кого? Я живу здесь полтора года. Я мою полы, готовлю еду, вызываю врачей. А ты приезжаешь раз в месяц с фруктами и думаешь, что это забота?
Вера встала.
– Я работаю. У меня семья. У меня двое детей, между прочим. Гоше уже двенадцать, младшей пять. А ты – одна, тебе проще.
– Проще? Проще?
Отец поднял руку. Медленно, с усилием.
– Тихо.
Обе замолчали.
Нотариус кашлянул. Он стоял у окна, держа портфель обеими руками, и явно чувствовал себя неловко. Ника подумала: интересно, часто ли его вызывают в такие ситуации? Наверное, да. Семьи рвутся на части из-за квадратных метров – это же классика.
– Илья Григорьевич, – сказал нотариус, обращаясь к отцу. – Если вы хотите оформить дарственную, мне нужно убедиться, что это ваше добровольное решение. Вы понимаете, о чём идёт речь?
Отец кивнул.
– Понимаю.
– Ваша дочь Вера говорит, что вы хотите переписать на неё загородный участок. Это так?
Ника смотрела на отца. Он лежал неподвижно, только пальцы чуть подрагивали на одеяле. Этими руками он когда-то показывал ей, как держать молоток, когда они вместе строили веранду на даче. Ими же гладил её по голове, когда она плакала после развода.
Папа, не надо.
Она хотела сказать это вслух, но не смогла. Горло сжалось.
Вера достала из сумки папку с документами.
– Вот, готово. Папа, тебе нужно только подписать. Я уже проверила, там всё правильно.
Она положила бумаги на прикроватный столик. Рядом – ручку.
Отец посмотрел на документы. Потом на Веру. Потом на Нику.
– Дай мне, – сказал он.
Вера протянула ему ручку с выражением тихого торжества на лице.
Ника стояла и смотрела. Она вспоминала, как три года назад, когда мамы не стало, отец сказал: «Девочки, вы у меня обе любимые. Я всё разделю поровну, чтобы не было обид».
Как Вера тогда кивала и улыбалась, а через неделю начала звонить и спрашивать про квартиру – кому она достанется, есть ли завещание, не хочет ли папа всё оформить заранее.
Квартира, кстати, была оформлена на маму ещё при её жизни. После её ухода отец стал единственным владельцем – по закону, как переживший супруг. Вера тогда интересовалась: а что, если папа женится снова? А что, если появится какая-нибудь женщина?
Ника отмахивалась – какая женщина, папе семьдесят два года, он любил только маму. Но Вера не успокаивалась. Теперь Ника понимала почему.
Перед глазами проносились последние полтора года в этой квартире. Как она научилась готовить протёртые супы. Как вставала в четыре утра, чтобы поменять простыни.
Как читала отцу вслух по вечерам, потому что у него слезились глаза от экрана. Как отказалась от отпуска, от личной жизни, от всего – потому что он был её отцом, и она его любила.
А Вера в это время жила своей жизнью. В своей трёхкомнатной квартире, которую они с мужем купили три года назад. С двумя детьми и домработницей. И приезжала раз в месяц с фруктами.
– Папа, – голос Веры стал медовым. – Давай, подпиши. Потом отдохнёшь.
Отец взял ручку.
Ника закрыла глаза.
Прошла минута. Может, две. Ника слышала только своё дыхание и тихое шуршание бумаги.
Потом – голос нотариуса:
– Илья Григорьевич, вы уверены?
Ника открыла глаза.
Отец держал лист бумаги. На нём было написано одно слово. Крупными, неровными буквами, какими пишут люди, которым тяжело держать ручку.
НЕТ.
Вера побледнела.
– Папа…
– Нет, – повторил отец вслух. Голос был слабым, но твёрдым. – Я не буду это подписывать.
– Но мы же договаривались! Ты сам сказал, что хочешь, чтобы всё было оформлено!
– Я не говорил, что хочу отдать дачу тебе.
Вера вскочила.
– Папа, ты не понимаешь! Нике она не нужна, она всё равно продаст! А у меня дети, им нужно место на лето! Я буду за ней ухаживать!
– Ты? – отец посмотрел на неё. – Ты приезжаешь раз в месяц. С апельсинами.
– Я работаю!
– Ника тоже работала. А потом бросила всё и переехала сюда. Ко мне.
Вера повернулась к сестре.
– Это ты его настроила! Ты специально! Сидишь тут, изображаешь святую, а сама…
– Вера, – Ника сделала шаг вперёд. – Я ничего не изображаю. Я просто здесь. Каждый день. А ты – нет.
Нотариус тихо собирал бумаги. Он явно хотел уйти как можно скорее.
– Илья Григорьевич, если вы передумаете – свяжитесь со мной. Мой телефон у вашей дочери.
– Не передумаю, – сказал отец.
Вера стояла посреди комнаты. Её лицо было красным, руки тряслись.
– Ты ещё вспомнишь этот день, – сказала она отцу. – Вспомнишь.
– Может быть. Но это моё решение.
– Твоё решение? Да тобой манипулируют! Она тебя обрабатывает каждый день, а ты не видишь!
Ника молчала. Она знала, что любые слова сейчас бесполезны. Вера не слышала – она кричала.
– Я твоя старшая дочь! Я первая! Я всегда была твоей любимицей!
– Была, – сказал отец тихо. – Была.
Это слово повисло в воздухе. Такое короткое. Такое тяжёлое.
Ника смотрела на сестру и пыталась вспомнить ту Веру, которую знала в детстве. Старшую сестру, которая учила её кататься на велосипеде. Которая заплетала ей косички перед школой. Которая однажды заступилась за неё перед мальчишкой из соседнего двора, потому что тот обозвал Нику «мелюзгой».
Куда делась та Вера?
Или её никогда не было – настоящей? Может, Ника просто хотела её видеть такой, а на самом деле…
Вера замерла. Потом схватила сумку и пошла к двери.
– Я больше сюда не приеду. Слышишь? Никогда!
– Слышу, – сказал отец.
Дверь хлопнула. Каблуки процокали по коридору. Потом – тишина.
Ника стояла у кровати. Слова застряли где-то внутри. Что тут скажешь?
Отец протянул ей руку.
– Сядь.
Она села. Взяла его ладонь. Холодную, сухую.
– Папа…
– Молчи. Просто посиди.
Они сидели молча. За окном темнело. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда – наверное, нотариус уехал.
– Я не хотела, чтобы так, – сказала Ника наконец.
– Я знаю.
– Она моя сестра. Несмотря ни на что.
– Я знаю.
Отец закрыл глаза.
– Дача будет твоей. Я оформлю завещание. Настоящее. С другим нотариусом.
– Папа, мне не нужна дача. Мне нужно, чтобы ты поправился.
Он улыбнулся. Слабо, одними губами.
– Я не поправлюсь. Мы оба это знаем.
Да. Знаем.
– Но пока я здесь – я хочу знать, что всё будет правильно. Что ты получишь то, что заслужила.
Ника сжала его руку.
– Я не хочу ничего получать. Я хочу, чтобы мы были семьёй. Все вместе.
– Семья – это те, кто рядом.
Вера сдержала слово. Она не приезжала. Ни разу. Ника звонила ей трижды – в первый раз сестра сбросила, во второй не взяла трубку, в третий номер был заблокирован.
Отец прожил ещё четыре месяца. Последние недели были тяжёлыми – Ника почти не спала, дежурила у его кровати ночами. Однажды он взял её за руку и сказал:
– Позвони Вере. Пусть приедет.
Ника набрала номер. Гудки шли долго. Потом включился автоответчик.
– Она не берёт трубку, папа.
– Напиши сообщение.
Ника написала: «Вера, папа просит тебя приехать. Пожалуйста».
Ответа не было.
Отца не стало в ноябре. Ника была рядом – держала его за руку, как он когда-то держал её, когда она была маленькой и боялась грозы.
На прощание пришло человек двадцать – соседи, бывшие коллеги, дальние родственники. Веры не было.
После всех формальностей Ника открыла конверт, который отец оставил у другого нотариуса – того, кого он вызвал через неделю после скандала с Верой. Внутри было завещание и письмо.
«Ника, дачу я оставляю тебе. Не потому, что люблю тебя больше. А потому, что ты любишь меня – по-настоящему. Береги яблони. Папа».
Она плакала над этим письмом час.
Через неделю позвонила Вера.
– Ника, нам нужно поговорить.
Голос был деловым. Сухим. Без единой нотки сожаления.
– О чём?
– О наследстве, о чём же ещё. Я буду оспаривать завещание. Он был недееспособен, когда его подписывал.
Ника молчала.
– Ты слышишь меня? Я буду оспаривать завещание. У меня есть юрист.
– Вера, папы не стало неделю назад. Ты не приехала попрощаться. Ты не была на прощании. И первое, что ты говоришь, – про наследство?
– А что я должна была сказать? Ты же всё подстроила! Настроила его против меня!
– Я ничего не подстраивала. Я просто была рядом.
– Была рядом! – Вера засмеялась. – Конечно, была! Полтора года вкладывала ему в голову, какая я плохая дочь!
– Вера, он сам видел. Своими глазами.
– Он был больной! Он не понимал, что делает!
Ника почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее. Не злость – усталость. Глубокая, тяжёлая усталость от этого разговора, от этих обвинений, от этой сестры, которую она когда-то любила.
– Вера, он написал «нет». Одно слово. Это было его решение. Не моё.
– Я всё равно буду судиться.
– Твоё право.
Ника положила трубку.
Прошёл год.
Ника вернулась к работе – в транспортной компании её ждали, место держали. Квартиросъёмщики съехали как раз вовремя, и она снова оказалась в своей однушке. Коллеги встретили осторожно, с сочувствием.
Первые недели было тяжело – привыкать к обычной жизни после полутора лет в режиме «двадцать четыре на семь». Она ловила себя на том, что просыпается в четыре утра и прислушивается – не зовёт ли отец. Потом вспоминала. И не могла заснуть до рассвета.
В отцовскую квартиру Ника пока не заходила. Не могла. Там всё осталось так, как было: его книги на полке, его очки на тумбочке, его тапочки у кровати. Вера свою половину выставила на продажу сразу после суда – через агентство, даже не позвонив.
Ника взяла кредит и выкупила. Переплатила, конечно, но зато квартира теперь полностью её. Однажды она соберётся с силами и разберёт отцовские вещи. Но не сейчас.
Вера действительно подала в суд. Нашла юриста, собрала документы, пыталась доказать, что отец был невменяем, когда составлял завещание. Ника наняла своего специалиста – молодую женщину из юридической фирмы, которую порекомендовали коллеги.
Суд длился три месяца. Аркадий Семёнович, тот самый нотариус, которого Вера привозила к отцу, дал показания – отец был в здравом уме, сам отказался подписывать дарственную.
А другой нотариус, у которого отец позже оформил завещание, подтвердил его дееспособность. Врачи тоже выступили свидетелями: до последних дней он был адекватен, понимал, что происходит.
Вера проиграла.
После заседания она подошла к Нике у входа в здание суда.
– Ты довольна?
– Нет, – сказала Ника. – Я не довольна. Я хотела, чтобы мы остались сёстрами.
– Мы и не были сёстрами. Не по-настоящему.
Вера развернулась и ушла. Её каблуки цокали по асфальту – тот же звук, что и по паркету в отцовской квартире в тот день, когда она привезла нотариуса.
Ника смотрела ей вслед. Вот и всё. Между ними теперь стена. Невидимая, но крепче бетонной.
На дачу Ника приехала в мае, когда зацвели яблони.
Дорога заняла два часа – пробки на выезде из города, потом узкое шоссе, потом грунтовка, которую после зимы развезло так, что её старенький седан буксовал на каждом повороте. Ника вела аккуратно, вспоминая, как отец всегда говорил: «Не гони, дача никуда не денется».
Дача никуда не делась.
Домик требовал ремонта – крыльцо просело, краска облупилась. Забор покосился, калитка скрипела. Но сад был прекрасен. Деревья, которые отец посадил тридцать лет назад, стояли в белом облаке цветов, и воздух пах яблоневым цветом – точно так же, как в её детстве.
Ника закрыла глаза и вдохнула глубоко – и на секунду ей показалось, что сейчас откроется дверь и выйдет папа в своей старой клетчатой рубашке, с секатором в руках, и скажет: «Ну что, поможешь с яблонями?»
Дверь не открылась. Никто не вышел.
Она обошла участок. Заглянула в баню, где они когда-то парились всей семьёй – втроём, потом вчетвером, когда Вера привозила детей. Постояла у колодца, который они с отцом чистили каждую весну.
Всё было таким же. И всё было другим.
«Береги яблони».
Она будет беречь.
Вечером Ника сидела на крыльце и смотрела на закат. Небо было розовым, потом оранжевым, потом тёмно-синим. Где-то пела птица. Пахло землёй и цветами.
А Вера пусть живёт со своим выбором. Она его сделала сама.
Одно слово – «нет» – и сестры больше нет.
Вера приезжала к отцу раз в месяц с апельсинами. А после ссоры не приехала ни разу – даже попрощаться. Кто тут настоящая семья?
