Окна палаты в детском инфекционном отделении выходили на серую стену соседнего корпуса, и солнечный свет сюда почти не проникал.
Зато запахи — стерильный хлор, кипяченая марля, лекарства — въелись в подушку, в одеяло, в кожу так, что, казалось, их уже не отстирать и не смыть.
Лидия сидела на жестком стуле у кроватки. Сыну, трехлетнему Мирону, поставили капельницу.
Мальчик спал беспокойно, всхлипывая во сне, и Лида то и дело поправляла ему одеяло, трогала лоб — все еще горячий, хотя жаропонижающее вкололи два часа назад.
Сорок первый час без сна. Сорок первый час, как они вдвоем в этой палате. Восьмой день безвылазного больничного ада.
Она поднесла коробку сока к губам Мирона — тот послушно, не открывая глаз, сделал два глотка и отвернулся.
Лида отставила сок, судорожно глотнула сама из пластикового стаканчика с остывшим чаем. Вкуса не было: язык казался ватным, горло саднило от сдерживаемых слез.
В кармане халата дрогнул телефон. Три пропущенных от мужа, два — от свекрови.
Она не брала трубку уже сутки. Но не потому, что злилась, а потому что если бы сейчас услышала его голос — участливый, озабоченный, дежурно-обеспокоенный — ей захотелось бы закричать на всю больницу.
«Не приехал ни разу. Ни разу, — крутилось в голове. — За восемь дней. У Мирона пневмония, а он… он не смог найти время».
Потом сказал по телефону, что у него аврал на работе. На третий — сломалась машина. На четвертый — у него самого поднялась температура, боится заразить еще больше.
В коридоре загрохотали тележкой. Санитарка Катя, грузная женщина с вечно уставшим лицом, просунула голову в дверь:
— Лида, твой звонил опять. Сказал, что очень волнуется.
— Спасибо, Кать, — Лида даже не повернулась. — Передай, что Мирон еще под капельницей. И что нам принесли передачку от моей мамы.
Она соврала. Мама жила в трехстах километрах, приехать не могла, но переводы присылала исправно.
Свекровь же, Валентина Петровна, принесла на пятый день пакет апельсинов и трехлитровую банку домашнего борща. Борщ был вкусным. Но от него за версту пахло фальшивым участием.
***
О том, что у мужа есть кто-то, Лида догадывалась еще с весны. Не по смскам и не по задержкам — Алексей был слишком умен для таких глупостей.
Просто что-то ушло из его взгляда. Раньше муж смотрел на нее так, будто она — редкая картина, которую он купил на аукционе и до сих пор не верит в удачу.
А теперь смотрел сквозь нее. Или — на секунду задерживался взглядом на ее растянутом свитере, немытой голове и кругах под глазами.
«Ты стала какая-то… домашняя, — сказал он месяц назад. — Может, косметолога найти? Или фитнес? Я оплачу».
Она тогда обиделась. Теперь понимала: это был не заботливый совет, а сравнение с другой.
С той, у которой, наверное, всегда уложены волосы, нет мешков под глазами и трехлетнего ребенка, который орет в три часа ночи из-за режущихся зубов.
Мысль о любовнице пришла не сразу. Сначала она убеждала себя: усталость, кризис, у него давление.
Потом — тревога за Мирона перебила всё. А сегодня, когда медсестра сказала, что к сыну можно принести игрушку из дома, Лида набрала номер мужа.
Она уже почти смирилась с тем, что он не приедет. Но ей нужна была «Маша» — плюшевая обезьянка, без которой Мирон отказывался засыпать.
Алексей взял трубку после второго гудка. И в первые три секунды Лида услышала не его голос, а женский смех, живой, близкий, приглушенный где-то в метре от его лица.
— Алло? — голос мужа был странно бодрым, слишком веселым для человека, у которого ребенок в больнице.
— Лёш, привет. Привези «Машу». Она на антресолях, в синей коробке. Привези, пожалуйста. И носки его, шерстяные.
— Да, конечно, — быстро ответил он. — Я завтра завезу или послезавтра.
— Послезавтра уже может быть поздно. У него завтра бронхоскопия, он будет в ужасе.
— Лида, ну что ты меня… — начал он раздраженно, но вдруг взял себя в руки. — Хорошо. Завтра. Обязательно.
— Кто это с тобой? — спросила Лида тихо. — У тебя кто-то есть?
Повисла слишком длинная пауза.
— Какая разница, если ты мне все равно не веришь? — сказал он и положил трубку.
Лида не перезвонила. Она просто сидела и смотрела на Мирона.
***
На следующий день случилась та самая бронхоскопия. Мирону дали легкий наркоз, и когда его на каталке увозили в эндоскопическую, он протягивал к Лиде ручонки и кричал: «Мама! Мама, не уходи!»
Она шла за каталкой до двойных дверей, пока врач не сказал строго: «Ждите здесь».
Дальше — двадцать минут, которые длились вечность. Лида стояла в коридоре, прижимая к груди телефон, и чувствовала, как её предательски трясет.
И в этот момент пришла свекровь. Валентина Петровна — высокая, подтянутая, с укладкой, которой могли бы позавидовать телеведущие, — появилась в конце коридора с таким видом, будто она не в районной больнице, а на светском рауте.
В руках — небольшая корзинка с фруктами, перетянутая лентой. И на лице — маска тревоги.
— Лидочка, здравствуйте. Как Мирон?
— Его только что увезли на процедуру, — Лида не смогла убрать дрожь из голоса.
— Ох, бедненький, — Валентина Петровна села на пластиковую скамейку, аккуратно поджав ноги. — А Лёша не приехал? У него же вчера был жуткий день на работе, он мне жаловался. Проект горит, начальство требует.
— Валентина Петровна, у его сына пневмония. Ему три года, — Лида говорила тихо, но твердо. — Он ни разу не приехал за восемь дней.
— Ну что ты сразу с претензиями? — свекровь вздохнула с утомленным видом. — Мужчины по-другому устроены. Они не могут сидеть у постели больного, они должны добывать. Приносить деньги в дом.
— Какие деньги, если он вчера в три часа дня дома был? — Лида сама не ожидала от себя такой прямоты. — Я звонила и слышала женский смех.
Валентина Петровна замерла. На лице её мелькнуло что-то неуловимое — то ли испуг, то ли злость на то, что невестка осмелилась говорить это вслух.
— Лида, я не знаю, что ты там себе напридумывала, — ледяным тоном произнесла она. — Но Лёша — хороший муж и хороший отец. А если иногда ему нужно отвлечься, так это ты сама виновата. Посмотри на себя.
— На себя? — Лида переспросила потерянно.
— Ты ходишь в этих… балахонах. Волосы вечно собраны в пучок. Ты не улыбаешься, не следишь за собой, вся в ребенке, — свекровь говорила так, как будто констатировала факт. — Мужчине нужна женщина. А ты… ты мать-наседка. Конечно, ему захочется ласки.
Коридор качнулся перед глазами Лиды. Она схватилась рукой за стену, чтобы не упасть.
— То есть, вы знаете? — выдохнула невестка. — Вы знали и покрывали его все эти дни?
Валентина Петровна поджала губы. Некоторое время она молчала, изучая ногти на своих ухоженных руках. Потом сказала:
— Я ничего не знаю. Но если что-то и есть, то я понимаю сына. У него стресс. Ребенок болеет, жена — истеричка. Кому же захочется домой идти?
***
В этот момент двери эндоскопической открылись. Мирона вывозили на каталке — бледного, с заплаканными глазами. Он увидел маму и заплакал снова, сильнее, навзрыд.
Лида забыла про свекровь. Она бросилась к сыну, взяла его за руку, гладила по голове, шептала: «Всё, милый, всё закончилось, мама здесь, мама рядом».
Валентина Петровна поднялась со скамейки, поставила корзинку на подоконник.
— Я пойду, — сказала она. — Подумай над моими словами.
***
Остаток дня Лида провела в тумане. Она кормила Мирона с ложечки, поила чаем с ромашкой, читала сказку про Кротика, пока сын не уснул.
А сама сидела рядом и перебирала в голове всё, что сказала свекровь. «Ты сама виновата».
Восемь дней больницы. Десять дней до этого Мирон кашлял, и она одна возила его по врачам, сдавала анализы, ночей не спала.
Четыре года брака, из которых полтора — декрет, потом работа на полставки, чтобы раньше забирать сына из сада.
Двадцать килограммов, которые она набрала за беременность и все никак не могла сбросить, потому что на спортзал нет времени, а на абонемент — денег. Она отдавала всё семье, а семья сказала ей: ты недостаточно хороша.
Ближе к вечеру Лида увидела, что телефон разряжен. Она нашла пауэрбанк и воткнула кабель. Когда экран загорелся, женщин увидела шесть новых сообщений от мужа.
Она открыла первое: «Лида, ты чего трубку не берешь? Я привезу завтра Машу». Второе: «Я серьезно, не выдумывай проблем». Третье: «Мама сказала, ты устроила истерику. Стыдно, взрослая женщина». Четвертое: «Хорошо, я приеду вечером». Пятое — через четыре часа: «Так, я по пути купил продукты. Что тебе привезти?». И шестое, последнее, отправленное пятнадцать минут назад: «Лида, я приехал. Я внизу. Спустишься? Не хочу идти в отделение, там инфекция».
Она сжала телефон так сильно, что побелели костяшки. Муж приехал. Но не к сыну — к ней.
И не поднялся, потому что инфекция. А когда Мирон лежал с температурой 39 и врачи боялись отека легких, он спокойно развлекался с любовницей. И свекровь знала, покрывала и оправдывала.
Лида накинула халат, сунула ноги в тапки. Осторожно, чтобы не разбудить сына, она вышла в коридор, спустилась на первый этаж, миновала пост медсестры и толкнула тяжелую больничную дверь.
На улице было свежо. Сентябрьский вечер пах мокрыми листьями и асфальтом после дождя.
У крыльца, припарковавшись прямо под знаком «Стоянка запрещена», стояла их серая «Шкода».
Рядом с машиной, заложив руки в карманы дорогого пальто, стоял Алексей. Он даже не обернулся сразу.
Муж стоял спиной к ней, и Лида увидела, как он что-то быстро печатает в телефоне.
— Лёша, — позвала она.
Он обернулся и улыбнулся дежурной, притворной улыбкой, от которой у Лиды свело живот.
— Лидок, привет. Ты похудела, кстати. Стресс помогает, да? — он бросил сигарету на асфальт и, потушив ее носком ботинка, сделал шаг навстречу. — Где Мирон? Спит?
— Да, — Лида не улыбнулась в ответ. — Ты куришь прямо у входа в детское отделение.
— А, ерунда, — Алексей отмахнулся. — Слушай, ты маме нагрубила, она расстроена. Зачем ты вообще про какую-то другую женщину спросила? Я тебе давал повод?
— Ты не был в больнице восемь дней, Лёша. Восемь. А я слышала женский смех дома, когда позвонила.
Он закатил глаза так же, как и его мать. Та же интонация, та же гримаса усталости от ее «глупых капризов».
— Лида, это была моя коллега. Мы рабочую встречу обсуждали. Ты у нас прям детектив, — он говорил снисходительно, как с маленькой. — Тебе надо меньше сидеть в интернете и читать про измены. У тебя паранойя. Это, кстати, тоже к психологу, я тебе говорил.
— А «Маша»? Ты привез «Машу»?
Алексей замялся. Почесал затылок.
— Завтра, точно завтра. Я сегодня забыл, извини. Зато купил тебе крем, от морщин, дорогущий. И фрукты привез от мамы, она старалась.
Он открыл багажник. Там действительно стояли пакеты: виноград, гранат, йогурты, какой-то контейнер с домашней едой. И отдельно — маленькая упаковка, перевязанная лентой. Женская косметика.
— Это тебе, — он кивнул на упаковку. — Чтобы ты снова была красивая. А то ты себя запустила.
Лида стояла и смотрела на эти пакеты. На мужа, который только что бросил в лицо: «ты себя запустила».
На краешек телефона, торчащий из кармана его пальто, где наверняка всё еще была открыта переписка с любовницей. Она вдруг почувствовала странную, холодную ясность.
— Неси пакеты в палату сам, — сказала она.
— Что?
— Ты не приезжал к сыну восемь дней. Сейчас ты стоишь у крыльца и боишься подняться в отделение, потому что там инфекция. При том, что твой сын уже восьмой день дышит этой инфекцией, — голос у Лиды был ровным. — Ты привез мне крем от морщин, потому что я «запустила себя». А кто мыл, кормил, укладывал твоего ребенка? Кто в три часа ночи сбивал ему температуру, пока ты спал? Кто возил его по врачам, когда у тебя были авралы?
— Лида, прекрати…
— Я не закончила, — она повысила голос, и на крыльцо вышла санитарка Катя. — Твоя мать сказала мне сегодня, что я сама виновата в том, что у тебя есть любовница. Потому что я перестала быть цветком. Ты знаешь, Лёша? Я воспитываю твоего ребенка. Я ночей не сплю. Я положила свою карьеру, свою фигуру, свои нервы на алтарь нашей семьи. А вы с мамой решили, что я недостаточно хороша, потому что не крашу ресницы в реанимации.
— Ты что, при посторонних… — Алексей оглянулся на Катю и покраснел.
— Мне плевать на посторонних, — Лида сделала шаг вперед. — Слушай меня внимательно. Я подам на развод и на алименты. Я заберу Мирона и уеду к маме. А ты можешь жить со своей мамой и своей любовницей, которой ты будешь рассказывать, что твоя бывшая жена была сумасшедшей истеричкой. Только вот одно «но», Лёша.
— Какое? — прошипел он.
— Та, с которой ты сейчас развлекаешься, через пару лет тоже станет не цветком, если родит тебе ребенка. Потому что дети, Лёша, почему-то всегда болеют, а их мамы почему-то всегда перестают быть красивыми, когда сутками не спят у кроваток. И ты снова пойдешь искать новую. Снова убедишь себя, что это не ты предатель, а она недостаточно хороша.
Алексей молчал. Он смотрел на нее с ненавистью, но Лида видела за этой ненавистью испуг.
Муж точно не ожидал, что она посмеет так сказать. Он думал, что жена будет просить, умолять и плакать.
— Я не буду плакать, — сказала Лида, будто прочитав его мысли. — Я уже всё выплакала за эти восемь дней. Пока ты… развлекался.
Она развернулась и пошла к дверям.
— Лида! — крикнул муж ей вслед. — А как же сын? Ты что, будешь ребенка от отца отрывать? Эгоистка!
Она остановилась и, не оборачиваясь, сказала:
— Сын? Ты про него вспомнил? Через девять дней после того, как его положили. Леша, ты даже игрушку его не смог привезти. Какой ты отец?
Она вошла в здание. Автоматическая дверь с легким шипением закрылась за её спиной, отсекая сентябрьскую прохладу, запах сигарет и мужа, который так и остался стоять у машины.
***
В палате Мирон спал, поджав коленки к животу, и что-то бормотал во сне. Лида села рядом, взяла его ладошку — горячую, сухую.
По щеке скатилась одна слеза, потом вторая. Она не вытирала их. Главное, что Мирон не видит.
Она взяла телефон и открыла сообщения от мужа. Все шесть — непрочитанных. И написала одно, короткое:
«Я не вернусь к тебе». И добавила в черный список сначала его номер, потом номер свекрови.
А Мирон во сне вдруг улыбнулся — впервые за эту бесконечную неделю. И Лиде показалось, что это самый лучший знак.
Она посмотрела в окно. Там, внизу, «Шкода» уже уехала. И на душе стало не больно, а пусто.
Через пару дней она получит выписку и позвонит маме. А дальше… дальше будет новая жизнь. Только она и сын. И это, чёрт возьми, было началом чего-то настоящего.
