Мария Петровна родила восьмерых.
Первого — в сорок девятом. Ещё война в памяти стояла. Муж вернулся контуженый. Тряслась голова. Но работал. Лес валил. На лесопилке. Денег не было. Еды не было. А дети — шли. Один за другим. Как грибы после дождя.
Второй. Третий. Четвёртый. Пятый. Шестой. Седьмой. Восьмой.
Она рожала дома. В бане. Сама. Бабка-повитуха была — но та больше для виду. Всё сама. Перегрызала пуповину. Заворачивала в тряпки. И на следующий день — уже у печи.
Пособий не брала. Ни разу. Не потому, что гордая. А потому, что стыдно. В деревне так было: просить — позор. Сама родила — сама и тяни. И тянула.
Муж умер в шестьдесят восьмом. Контузия догнала. Осталась одна. С восьмерыми. Старшему — девятнадцать. Младшему — три года.
Никто не помог. Ни государство. Ни колхоз. Ни соседи. Да и что соседи? У всех — своё. Свои голодные рты.
Она вставала в четыре утра. Доить корову. Топить печь. Варить. Стирать. Штопать. На огороде — до темноты. Потом — опять печь. Опять варить. И так — тридцать лет. Без выходных. Без отпусков. Без больничных.
Дети выросли. Разъехались. Кто в город. Кто на север — за длинным рублём. Кто так — куда глаза глядят.
Она осталась. В том же доме. С той же печью. С тем же огородом.
И ждала.
Старость подошла тихо.
Сначала — ноги. Перестали слушаться. Потом — спина. Согнулась в дугу. Потом — глаза. Видела плохо. А потом — и голова. Забывала. Путала имена. Путала детей.
Дом стал разваливаться. Крыша текла. Печь дымила. Дрова колоть — некому. Воды принести — некому.
Она сидела на крыльце. Смотрела на дорогу. Ждала. Но дети не ехали. Им было некогда. У них — своя жизнь. Свои заботы. Свои дети. Свои кредиты.
Иногда — звонок. Редкий. Короткий.
— Мам, ты как?
— Ничего. Живу.
— Ну и хорошо. Ну и слава Богу.
И — гудки.
А потом случилось то, что случилось.
Младший сын, Коля, вернулся в деревню. Сорок пять лет. Жизнь в городе не задалась. Жена выгнала. Работы нет. Денег нет. Приехал — в отчий дом. Мать обрадовалась. Думала — помощь. Думала — не одна теперь. Хоть под старость — сын рядом.
Он приехал не один. С новой женой. Галина. Молодая. Лет тридцать пять. Глаза — злые. Губы — тонкие. Смотрела на старуху — как на грязь.
— Фу. Темнота какая. Грязь. Воняет.
— Это дом, — тихо сказала Мария Петровна. — Я здесь всю жизнь.
— Ну и что? — отрезала Галина. — Теперь мы здесь жить будем. А ты не мешайся.
Первые дни — терпели. Мария Петровна готовила. Стирала. Убирала. Но всё было не так. Не то. Не вкусно. Не чисто.
Галина кричала. Коля молчал. Отворачивался. Мать смотрела на него. Ждала — скажет. Заступится. Хоть слово. Хоть полслова. Но он молчал.
А потом — перевели.
— Мам, — сказал Коля. Глаза в пол. — Ты это… В доме места мало. Мы тут… ремонт затеяли.
— Какой ремонт?
— Ну, обои там. Полы. Ты пока в сенях поживи. Там койку поставили. Не холодно. Почти.
Мария Петровна смотрела на него. Долго. Очень долго.
— В сенях, — повторила она.
— Ну да. Временно. На месяц. Пока ремонт.
— В сенях, — ещё раз. — Коля. Я тебя рожала вон там. На кровати. Той самой. Я тебя грудью кормила. Я тебя на руках носила. Когда ты болел. Когда ты падал. Когда ты плакал. А теперь — в сени.
— Мам, ну чего ты…
— Я восемь человек вырастила. Без мужа. Без денег. Без помощи. Ни одного пособия не взяла. Ни одной копейки. И никто из вас — слышишь, Коля — никто из вас не спал в сенях. Все — в доме. В тепле. У печи.
Коля молчал. Из комнаты вышла Галина.
— Ну и что? — сказала она. — Родила — молодец. А теперь — всё. Теперь ты старая. Теперь — не нужна. Не мешай. Живи в сенях. Еду будем выносить.
И захлопнула дверь.
В сенях было холодно.
Осень. Север. Ветер гулял в щелях. Пол — земляной. Стены — голый тёс. Койка — железная, старая, с панцирной сеткой. Матрас — тонкий. Одеяло — колючее. Подушка — в комках.
Мария Петровна лежала. Смотрела в потолок. В дырку от сучка. В неё было видно небо. Серое. Низкое. Коми небо. Холодное.
Она думала.
Думала о том, как рожала Колю. Седьмые роды. Тяжёлые. Думала — не выживет. А он — выжил. Крепкий. Горластый. Она его выходила. Выкормила. И вот — сени.
Думала о других. Где они? Что они? Знают ли? И если знают — почему молчат?
И тут — скрипнула дверь.
В сени вошла внучка. Лена. Дочь старшего сына. Шестнадцать лет. Приехала к отцу в гости — а он здесь, в деревне, у брата. Увидела — бабушка в сенях. И — обомлела.
— Бабушка… Ты чего здесь?
— Живу, — тихо сказала Мария Петровна.
— В сенях?! А чего не в доме?
— Там ремонт.
— Какой ремонт? Там телевизор орёт и бутылки на столе!
Мария Петровна молчала.
Лена выскочила. Хлопнула дверью. В доме — крик. Громкий. Девчачий. Звонкий.
— Дядь Коль! Ты что творишь?! Бабушка в сенях! Там холод! Она ж замёрзнет!
— Не лезь, — голос Коли, глухой. — Взрослые разберутся.
— Какие взрослые?! Ты — взрослый?! Ты мать родную в сарай выгнал!
— Я сказал — не лезь!
— А я позвоню! Всем позвоню! Всем братьям! Всем сёстрам!
— Звони.
И Лена позвонила.
Через два дня в деревню приехали.
Старший, Виктор. С женой. Третий, Саша. Пятая, Нина. С мужем. Даже седьмая — Люба, из далёкого южного города, прилетела первым же рейсом.
Они вошли во двор. Шестеро. Не все восемь собрались — но и этого хватило. Коля стоял на крыльце. Лицо — бледное.
— Где мать? — спросил Виктор. Голос — железный.
— В сенях, — сказала Лена.
— Показывай.
Вошли в сени. Увидели. Койка. Матрас. Старуха под колючим одеялом. Смотрит — не верит.
— Мама… — Нина опустилась на колени. — Мама, прости… Мы не знали…
— Знали, — тихо сказала Мария Петровна. — Вы всегда всё знали. Просто вам было удобно не знать.
Виктор стоял. Лицо — каменное. Желваки играли. Потом повернулся. Вышел. Подошёл к Коле.
— Ты. Брат. Мать. В сени.
— Вить, я…
Договорить не успел. Виктор ударил. Один раз. Крепко. Коля упал с крыльца. Галина завизжала.
— Молчать, — сказал Виктор. — Ты, — он ткнул пальцем в Галину, — собирай вещи. Обоих. Чтобы через час духу вашего здесь не было.
— Это наш дом! — взвизгнула Галина. — Мы прописаны!
— Это материн дом, — сказал Виктор. — Она его построила. Она вас пустила. А вы её — в сени. Так что — вон.
— Я милицию вызову!
— Вызывай. А я — всех остальных. Пусть вся деревня узнает, как вы с матерью обошлись. Хотите?
Галина замолчала. Коля поднялся с земли. Разбитая губа. Глаза в землю.
— Мать… — прохрипел он. — Прости.
— Не мне прощения просить, — сказал Виктор. — У неё проси.
Коля шагнул к дверям в сени. Остановился на пороге. Заглянул.
Мария Петровна сидела на койке. Смотрела на него. И в глазах её не было ни злости, ни обиды. Только усталость. И что-то ещё. Что-то, от чего Коля опустил глаза.
— Мама…
— Иди, — сказала она. — Иди, сынок. Я тебя прощаю. Но жить с тобой — не буду. Иди.
И отвернулась к стене.
В тот же вечер Коля с Галиной уехали. Молча. Никто не провожал.
Дом отмыли. Печь поправили. Крышу залатали. Дети сбросились — наняли работников. Мать перенесли обратно. В ту самую комнату. На ту самую кровать.
Она сидела на кровати. Маленькая. Сухонькая. И плакала.
— Чего ты, мам? — спросила Нина. — Всё ведь хорошо теперь.
— Хорошо, — сказала Мария Петровна. — Только вот что я вам скажу. Дети. Родные мои. Я вас всех родила. Всех вырастила. И никогда не думала, что кто-то из вас выгонит меня в сени. А ведь выгнал. Пусть и один. Но выгнал.
— Мама, мы не знали…
— Знали. Все знали. Просто вам было удобно не замечать. А Коля… Коля просто сделал то, о чём все вы думали. Что старуха — обуза. Что старуха — лишняя. Просто он сказал вслух.
Дети молчали. Виктор стоял у окна. Смотрел в пол. Нина плакала. Саша мял в руках шапку. Люба кусала губы.
— Но я вас всё равно люблю, — сказала Мария Петровна. — Глупых. Занятых. Слепых. Всё равно люблю. Потому что вы — мои. И Коля — мой. И когда он поймёт — пусть приезжает. Я прощу. Мать всегда прощает. Так устроено.
Зимой Коля приехал. Один. Без Галины. Встал у калитки. Не решался войти.
Мать увидела в окно. Вышла на крыльцо.
— Заходи. Замёрз небось.
— Мам… Я…
— Заходи, сынок. Чай горячий. Пироги.
Он вошёл. Сел. Плакал. Она гладила его по голове. Как тогда. Как пятьдесят лет назад.
— Ничего, сынок. Ничего. Всякое бывает.
А весной Мария Петровна умерла.
Тихо. Во сне. На той самой кровати. Дети приехали. Все. Даже Коля. И хоронили — всей деревней.
На поминках Витька, старший, сказал:
— Она ни разу пособий не взяла. За восьмерых. Ни копейки. Она просто жила. И нас жить научила. А мы… мы не научились.
И заплакал. Скупо. По-мужски.
Марию Петровну помнят до сих пор. И когда кто-то в деревне ставит старика в сени, ему напоминают: «Марию Петровну помнишь? Восьмерых родила. В сенях пожила. А потом — дети локти кусали. Да поздно».
И тот, кому говорят, — замолкает. И думает.
