Его звали Егор.
Шестьдесят семь лет. Лесоруб. Потомственный. Отец валил лес. Дед валил. Прадед — ещё при царе — с топором ходил. И Егор ходил. С семнадцати лет. Полвека в лесу. Полвека — с сосной на «ты».
Пять лет назад его придавило.
Сухостой. Старая сосна. Гнилая внутри — а снаружи не видно. Он сделал подпил — правильный, как учили. А она пошла не туда. Треснула. И рухнула — на него.
Сознание не потерял. Помнит: лежал. Смотрел на небо. На сосну — поперёк ног. Дышал. Думал: «Вот и всё, Егор. Доходился».
Напарник вызвал вертолёт. Санавиация прилетела из района — три часа в воздухе, потом ещё операционная. Врачи боролись. Ноги спасти не смогли. Отняли. Обе. По колено.
Он очнулся через два дня. Посмотрел на одеяло — туда, где раньше были ступни. Одеяло лежало плоско.
— Всё, — сказал врач. — Извини, Егор Ильич. Мы сделали что могли.
Егор помолчал. Посмотрел в потолок. И сказал:
— Протезы когда?
Врач растерялся.
— Какие протезы? Ты пойми: тебе шестьдесят два. Это не шутки. Это…
— Протезы, — повторил Егор. — Я в лес пойду.
Врач покачал головой. Вышел.
А Егор остался лежать. И думать.
Деревня встретила его молча.
Привезли на коляске. Сын приехал из города — помог занести в дом. Соседи приходили. Отводили глаза. Говорили шёпотом: «Всё. Отходился Егор».
Кто-то даже сказал при нём:
— Куда ему теперь? Обрубок. В избе будет сидеть. В окно глядеть. Ждать.
Егор услышал. Ничего не сказал. Только зубами скрипнул.
Сын предлагал переехать в город. Квартира. Лифт. Пандус. Удобства.
— Пап, ну куда ты тут? Баня — и та на улице. Как ты мыться-то будешь? А в лес? Ты ж без ног!
— Ноги — нет, — сказал Егор. — А спины я не терял.
Сын не понял. Уехал.
А Егор начал.
Сначала — культи. Они болели. Фантомные боли — ступни, которых нет, сводило по ночам. Егор просыпался в три часа и орал в подушку. Не от боли. От бессилия.
Потом — протезы. Ему сделали — по госпрограмме. Простые. Учебные. Он надел их. Встал. Упал.
Встал. Упал.
Встал. Упал.
Через месяц — пошёл. По избе. Держась за стены.
Через два — вышел во двор. Держась за перила.
Через три — вышел за ворота. С палкой.
Сосед увидел. Остановился. Открыл рот.
— Егор… Ты… Ты чего?
— Гуляю, — сказал Егор. — Воздухом дышу.
— Так ты ж… — сосед осёкся. — Ты ж ходишь!
— А ты думал — я в землю лягу? — Егор усмехнулся. — Не дождётесь.
И пошёл дальше.
Шаг. Ещё шаг. Палка стучит по мёрзлой земле. Из-под протезов — следы. Не человеческие. Железные. Но — следы.
Он шёл. И улыбался.
Через год он взял топор.
Достал из сарая. Старый. Верный. С гравировкой на лезвии: «Е.И.» — Егор Ильич. Топорище — ясень, ладонью отполирован за полвека. Он проверил заточку. Поправил ремень. Засунул топор за пояс — как раньше.
И пошёл в лес.
Дело было зимой. Январь. Мороз под тридцать. Снег — по пояс. Дороги нет. Только просека — старая, заметённая. Но Егор знал: где-то там, в километре от деревни, стоит сосна. Та самая. Гнилая. Которую он не успел свалить пять лет назад. Она до сих пор там. Ждёт.
Он шёл. Медленно. Тяжело. Протезы проваливались в снег. Он вытаскивал их. Падал. Вставал. Снова падал. Снова вставал.
Сзади бежал сосед. Тот самый. Кричал:
— Егор! Ты куда?! Стой! Ты ж не дойдёшь!
— Дойду, — бросил Егор через плечо. — Не мешай.
— Да ты рехнулся! Там снега — во! Завязнешь!
— Не завязну.
— У тебя ног нет!
Егор остановился. Повернулся. Посмотрел на соседа.
— Слушай, Петро, — сказал он тихо. — Ты мне друг. Спасибо, что волнуешься. Но я в этом лесу пятьдесят лет. Я каждую сосну здесь знаю. Каждую тропу. Я здесь родился. И я здесь помру. Но не сегодня. И не в избе. А когда придёт время — оно придёт. А пока — не мешай.
Сосед замолчал. Отступил.
А Егор пошёл дальше.
Он добрался.
Километр по снегу — за два часа. Мороз жёг лицо. Пот стекал по спине. Ноги — вернее, то, что от них осталось, — болели. Но он дошёл.
Вот она. Сосна. Гнилая. Старая. Та самая.
Он постоял. Посмотрел. Положил руку на ствол. Как на плечо старому врагу.
— Ну, здравствуй, — сказал он. — Долго я к тебе шёл. Долго. Но — пришёл.
Сосна молчала. Ветер качал ветви. Где-то каркнула ворона.
Егор снял топор с пояса. Взвесил в руке. Примерился. И ударил.
Раз.
Два.
Три.
Щепки летели. Топор пел. Руки помнили. Тело помнило. Всё, чему учил дед, чему учил отец, чему учила жизнь — всё было здесь. В этом ударе. В этой точности. В этом ритме.
Он работал час. Может — больше.
Потом сосна дрогнула. Застонала. И пошла. Медленно. Тяжело. Как будто нехотя. И рухнула — туда, куда он рассчитал. На прогалину. В снег.
Егор стоял. Тяжело дышал. Топор в руке. Лицо — в снежной пыли. И улыбался. Как не улыбался пять лет.
— Вот так, — сказал он. — Вот так. А ты думала — не приду.
Его нашли через три часа.
Сын приехал из города — сосед позвонил, сказал: «Отец в лес ушёл. На протезах. С топором». Сын летел по трассе — сто двадцать километров, не меньше. Сердце колотилось. В голове — одно: «Только бы жив».
Въехал в деревню — а навстречу сосед, Пётр, машет руками:
— Там он! На просеке! Дошёл, гад! Свалил!
— Кого свалил?!
— Сосну! Ту самую! Которая его придавила!
Сын рванул по просеке. Бежал, проваливался в снег, матерился.
Добежал.
Отец сидел на поваленной сосне. Топор лежал рядом. Лицо — красное от мороза и усталости. Но глаза — живые. Весёлые. Как у пацана.
— Здорово, сын, — сказал он. — А я тут дровишек заготовил.
— Ты… ты… — сын задыхался. — Ты с ума сошёл! У тебя же ног нет! Как ты сюда дошёл?! Как ты её свалил?!
— Руками, — сказал Егор. — Руками. И вот этим. — Он кивнул на топор.
Сын стоял. Смотрел то на отца, то на сосну. И вдруг — заплакал.
Егор поднялся. Подошёл. Обнял его.
— Ну, ты чего? Чего ты?
— Я думал… я думал — всё, — сын всхлипывал. — Я думал — ты сдался. Я тебя в город тащил. В квартиру. В тепло. А ты…
— А я — в лес, — сказал Егор. — Потому что я не квартирный. Я лесной. Мне без леса — смерть. А со смертью мы с тобой уже знакомы. — Он кивнул на культи. — И я ей сказал: не сегодня. Понял?
Сын кивнул. Вытер лицо.
— Пап. А если б ты упал? Если б не смог встать?
— Я б пополз, — сказал Егор. — На руках. Дополз бы. Я тут каждый пенёк знаю.
Сын ничего не ответил. Только подхватил топор. И они пошли обратно. Вдвоём. По просеке. В деревню.
Старый лесоруб — на протезах. Сын — с топором за поясом.
Вечером Егор сидел на кухне. Пил чай. Смотрел в окно — на тёмный лес.
Сын сидел напротив. Молчал. Потом сказал:
— Пап. Я в городе квартиру продам.
— Зачем?
— Куплю здесь. Поближе.
— А работа?
— Найду. Я же твой сын. У меня тоже — спина.
Егор посмотрел на него. Долго. Потом усмехнулся.
— Ну, смотри. Дело твоё. Только учти: я тебе нянькой не буду.
— Я тебе тоже, — сказал сын. — Сам ходишь. Сам валишь.
— Вот именно.
Помолчали.
— Знаешь, — сказал Егор, — мне тут один врач говорил: «Всё, Егор Ильич. Забудь про лес». Забыть. Понимаешь? Лес. Пятьдесят лет жизни. И забыть. Как будто это можно забыть. Как будто это не я.
— А ты?
— А я не забыл. И не забуду. Потому что я — лесоруб. Это не работа. Это — судьба. От неё не уйдёшь. Даже если ноги отнимут.
Сын слушал. И впервые за много лет — понимал.
Утром Егор снова взял топор. И пошёл в лес.
На этот раз — не один. Сын шёл рядом. С бензопилой.
Они работали до обеда. Свалили ещё три сосны. Раскряжевали. Сложили.
А к вечеру вся деревня знала: Егор вернулся.
И когда он шёл по улице — на протезах, с топором за поясом, — люди уже не отводили глаза. Здоровались. Улыбались. И смотрели вслед — с уважением.
Потому что мужик измеряется не ногами.
А спиной.
