Я уже шагнула к Андрею, когда Лариса выставила передо мной ладонь, будто регулировала движение у фотозоны.
Последние две недели я по крупицам собирала для её матери этот юбилей, а теперь внезапно оказалась лишней на семейной фотографии.
— Марин, отойди пока, — скомандовала золовка. — Сначала сфотографируемся своей семьёй, без посторонних. Потом и ты встанешь.
Праздник для свекрови организовывала я. Лично договаривалась с рестораном, утверждала горячее и искала толкового кондитера.
Работа администратором мебельного салона научила меня договариваться с самыми требовательными людьми, поэтому семейные праздники родня привычно перекладывала на меня.
Лариса участия в подготовке не принимала. Она прислала только список продуктов, которые она категорически не ест. В семейных делах Лариса работала контролёром: руками ничего не делала, зато замечания выдавала без выходных.
Фотограф опустил камеру. Разговоры стихли, все привычно поворачивались ко мне.
Мой муж молча шагнул из кадра, взял меня за руку и спокойно посмотрел на сестру.
— Андрей, ты куда? — возмутилась Лариса.
— Я пошёл к своей семье, — ровным тоном произнес муж. — Ты мне близкая родственница, спору нет. Но решать, кто принадлежит к моей семье, тебе никто права не давал.
Валентина Михайловна посмотрела сначала на дочь, потом на меня и поджала губы. На секунду мне показалось, что сейчас она попросит всех не портить праздник ради общей картинки.
— Марина садится рядом со мной, — строго произнесла свекровь. — Лариса — с краю. Раз уж ты сегодня людей по сортам расставляешь.
Снимок сделали без дальнейших споров.
Вечером дома Андрей посмотрел на освобождённые полки в моём кабинете.
Лариса заранее оповестила всех, что на время ремонта своей ванной перебирается к брату. Я приготовилась работать эти недели на кухне, золовка об этом прекрасно знала.
— Решать тебе, — сказал муж, кивнув на пустой шкаф. — Комнату готовила ты. И унижала она тебя.
Я взяла свои рабочие документы и вернула их на полки.
— Тогда кабинет остаётся кабинетом. Лариса снимает жильё.
— Согласен, — коротко ответил Андрей.
Утром в воскресенье раздался бодрый звонок.
— Завтра такси привезёт мои сумки и коробки, — отрапортовала Лариса. — Мастера приходят в восемь утра. Занимаю твой кабинет, Марин.
— Нет, Лариса, — спокойно ответила я. — После вчерашнего жить у нас ты не будешь.
— В смысле? — искренне поразилась золовка.
Я включила громкую связь и положила телефон на стол. Андрей, сидевший рядом, наклонился ближе и спокойно добавил:
— Решение общее. Давить на Марину бесполезно. У чужих людей бесплатная гостиница закрыта.
— Перебеситесь до вечера, — бросила Лариса. — Не оставите же родную сестру без ванной и туалета.
В понедельник утром она всё равно разрешила мастерам начать демонтаж. Лариса была абсолютно уверена, что магическая сила звания родной сестры заставит нас сдаться.
Мастера демонтировали ванну и унитаз, вскрыли старые трубы и перекрыли воду. Лариса явно считала, что демонтированный унитаз автоматически превращает чужой кабинет в гуманитарную помощь.
Отсутствие сантехники не помогло. Мы с Андреем решения не изменили.
Проблему с жильём Лариса организовала себе собственными руками, поверив в свою безотказную власть.
У Валентины Михайловны была тесная однушка. Единственный диван занимала сама хозяйка, а шестиметровая кухня едва вмещала стол и холодильник. Лариса всё равно попыталась туда напроситься.
— У меня здесь самой повернуться негде, — отрезала Валентина Михайловна. — Снять квартиру ты можешь. А после ресторанной сцены жить друг у друга на голове мы тем более не станем.
Жить в квартире без санузла было физически невозможно. Ей пришлось в экстренном порядке искать съёмную квартиру на целых три недели.
Хозяйка запросила деньги вперёд. Ровно сорок восемь тысяч стоило Ларисе одно слово «посторонняя».
Через два дня золовка позвонила мне.
Два дня съёмной жизни сделали то, чего не смогли сорок три года воспитания: Лариса вспомнила слово «извини». Правда, произносить его собиралась исключительно в обмен на мой кабинет.
— Марин, ну извини, если тебя так задело, — начала золовка. — Я же не со зла. У меня мастера плитку сбивают, грохот стоит невыносимый. Я к вам вечером приеду, ладно?
— Извинение принято, — ответила я. — Но кабинет остаётся кабинетом. Жить у нас ты не будешь.
— Вы меня на улицу выгоняете? Родную кровь?
— Для снимка я была посторонней. Для бесплатной комнаты родственницей не стану.
— Да сколько можно это вспоминать! Я же извинилась!
— Ты извинилась не потому, что поняла. Тебе просто стало дорого снимать квартиру. Это не раскаяние, Лариса. Это нехватка денег.
Я завершила разговор.
После разговора Андрей отправил сестре одно сообщение: «Сначала уважение к моей жене. Потом просьбы о помощи». Лариса не ответила.
В первое воскресенье августа мы приехали к Валентине Михайловне на семейный обед. Лариса появилась позже всех.
Свекровь как раз вешала большую рамку с фотографией в центре гостиной. На снимке мы с Андреем стояли рядом с Валентиной Михайловной.
Лариса остановилась перед стеной и нахмурилась, глядя на себя с самого края.
— Хорошая фотография получилась, — удовлетворённо кивнула свекровь. — Семья в центре, а глупость — с краю.
Снимок до сих пор висит у Валентины Михайловны: мы с Андреем — в центре, Лариса — с краю. Видимо, сорок восемь тысяч проявляют родственные чувства быстрее любого фотографа.
