Ноги гудели. Этот гул начинался где-то глубоко в пятках, поднимался по икрам, обвивал колени и уходил в поясницу тягучей, ноющей болью. Алиса открыла дверь своим ключом, стараясь не шуметь, хотя какой смысл таиться, если в восемь утра в коридоре уже горел свет и пахло дорогими духами. Запах был тяжелый, сладковатый, с нотками жасмина и еще чего-то терпкого. Он перебивал даже привычную хлорку, которой Алиса пропахла насквозь после ночной смены в бассейне. Она сняла кроссовки, поставила их аккуратно на полку, хотя хотелось просто пнуть их в угол и забыть. Но нет, нельзя. Свекровь уже тут.
Людмила Петровна стояла в проеме кухонной двери, скрестив руки на груди. Халат на ней был шелковый, переливающийся, с вышитыми вручную пионами по подолу. Прическа свежая, волосок к волоску. В свои шестьдесят два она выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала для дачниц с хорошей пенсией. Алиса, наоборот, чувствовала себя тряпкой, которую выжали и забыли расправить. Волосы собраны в жидкий хвост, под глазами серые тени, на руках трещины от хлорированной воды и моющих средств. Она сжимала в руке пакет с молоком.
– Это что? – голос Людмилы Петровны прозвучал неожиданно громко, хотя она, казалось, и не напрягала связок. Просто умела так поставить звук, что он проникал под черепную коробку.
– Молоко, – тихо ответила Алиса, проходя в кухню. Хотелось пить. Очень хотелось пить. Во рту пересохло так, будто она жевала вату.
– Я вижу, что молоко. Я не слепая. Почему в такой упаковке? Я же говорила, это дешевое молоко, от него изжога у Олеженьки. Ты хочешь, чтобы у моего сына был гастрит? Там одна химия. Я принесла вчера фермерское, в стеклянной бутылке. Три бутылки поставила в холодильник. Где они?
Алиса медленно подошла к холодильнику, открыла дверцу. Гул компрессора стал громче. На полке стояли три бутылки с желтоватыми крышечками. Она их помнила. Они были вчера. Но сейчас полка выглядела иначе, вся еда переставлена, переложена, контейнеры подписаны маркером. Почерк свекрови.
– Вот же они, – сказала Алиса и задвинула свой пакет вглубь, за кастрюлю с позавчерашним супом.
– Я их вижу. Но я спрашиваю, зачем ты покупаешь это? Куда ты дела те, что были открыты? Там оставалось полбутылки. Я вылила. Прокисло.
– Оно не прокисло, – голос Алисы дрогнул. – Я вчера только открыла. Утром пила, нормальное было.
– У тебя вкусовые рецепторы атрофированы после твоей химии. От тебя вообще пахнет, как от половой тряпки. Ты бы хоть переодевалась, прежде чем на кухню идти. Тут продукты.
Алиса промолчала. Она поставила сумку на табурет и заметила, что табурет не ее. То есть ее, но передвинут. Все в кухне было передвинуто. Банки с крупами стояли не по росту, а по цвету. Губка для посуды лежала не в раковине, а в специальной подставке, которую Алиса выкинула месяц назад. Свекровь ее, видимо, достала из мусора, отмыла и вернула на место. Место, которое сама же и определила.
– Я переодевалась, – сказала Алиса глухо. – В душе.
– В душе! – всплеснула руками Людмила Петровна. – Ты разве моешься? От тебя же за версту разит твоим бассейном. Я все понимаю, работа, надо, но можно же найти что-то поприличнее. У меня знакомая, Лариса Федоровна, у нее дочка в сорок лет выучилась на косметолога. И ничего. Не в бассейне же с тряпкой бегать.
– Я не бегаю с тряпкой. Я технолог.
– Ну какая разница. Ты же в воде возишься с этими фильтрами. Я прибралась тут немного. У тебя такой бардак был, просто невозможно. Крошки на столе, на подоконнике пыль, а под раковиной вообще кошмар.
Алиса обернулась. Она оглядела кухню, ища глазами банку. Небольшая такая баночка, зеленого цвета, с надписью «Гармония трав». Витамины. Она купила их две недели назад в аптеке, отдала почти три тысячи. Курс на месяц. Там были и железо, и магний, и что-то для волос. Волосы последние полгода сыпались клочьями. Она проходила мимо зеркала в коридоре и увидела свое отражение. Бледное лицо, потрескавшиеся губы. Ничего, до свадьбы заживет, как говорила ее бабушка.
– Где витамины? – спросила она, уже зная ответ.
Людмила Петровна фыркнула.
– Ты про те зеленые пилюли? Выбросила. Они просрочены были. Я посмотрела дату, там на донышке написано.
– Там срок до декабря этого года. Сейчас июль.
– Декабрь, июль. Какая разница. Ты их хранила возле батареи, хотя батареи холодные, но все равно место не предназначено для лекарств. И вообще, это все химия. Лучше съешь яблоко. Я привезла отличные яблоки, ранетки, с нашего сада. Кисленькие, но полезные. Естественные витамины, а не синтезированная дрянь.
Алиса молча подошла к мусорному ведру. Откинула крышку. Первое, что она увидела, это белые осколки, перемешанные с картофельными очистками. Осколки тонкие, почти прозрачные, с нежным голубым цветочным узором. Она сразу узнала этот узор. Птицы и незабудки. Бабушкин сервиз. Единственная оставшаяся чашка с блюдцем, которую она хранила в серванте, за стеклом, завернутую в льняную салфетку. Чашка была с трещинкой на донышке, блюдце с золотым ободком, который почти стерся от времени. Но это была память. Единственная вещь, оставшаяся от бабушки Лизы, которая вырастила Алису в старой общаге на окраине, пока мать моталась по вахтам. Бабушка поила ее чаем из этой чашки, рассказывала про свою молодость. Когда бабушки не стало, Алисе было двадцать. Она тогда училась на последнем курсе техникума. Чашку она забрала себе, везла через полстраны в картонной коробке, обмотанной скотчем, боялась разбить. И вот теперь осколки лежали в мусоре, вперемешку с шкурками картошки, липкие от какого-то сока, грязные, белые. Острый краешек торчал вверх. Алиса смотрела на него и чувствовала, как в ушах начинает звенеть. Тихий такой звон, на одной ноте. Как комар.
– А это что? – голос ее стал совсем тихим.
– Где? А, это. Ты про эту развалюху? Слушай, ну я убиралась в серванте и случайно задела. Она упала и разбилась. Я хотела извиниться, но потом посмотрела, а она же вся в трещинах была. Старая. Ей место на помойке. Я тебе куплю новый сервиз. У нас в «Хозяйственном дворе» сейчас акция, немецкий фарфор, белый, без этих аляповатых цветочков. Будешь гостей встречать.
– Это бабушкин сервиз, – Алиса не обернулась. Она смотрела в ведро. – Вы знали. Я говорила вам. Три раза.
Людмила Петровна вздохнула. В этом вздохе было все, и снисхождение, и усталость, и оскорбленная добродетель.
– Алиса, ну что ты начинаешь? Ну разбилась чашка. Подумаешь, горе какое. Ты так реагируешь, как будто я всю твою жизнь разбила. Небось, та бабка твоя даже и не помнила, откуда у нее эта чашка. Может, ее вообще из общего фонда давали, когда в советских столовых посуду списывали. А ты раздуваешь трагедию из ничего. Иди лучше спать, ты уставшая. Вон лицо какое серое.
Внутри у Алисы что-то задрожало. Не сердце, а скорее диафрагма, будто перед плачем, но плакать она не собиралась. Слез не было. Была только эта дрожь и звон в ушах, который становился громче. Она медленно наклонилась и подняла осколок, тот самый, что торчал из очисток. Он был острый, она сразу почувствовала, как резануло палец. Выступила капелька крови. Яркая, красная. Алиса смотрела на нее и думала о том, что кровь горячая, а осколок холодный.
– Ты порезалась! – воскликнула свекровь. – Ну вот, теперь еще и йод искать. Вечно ты находишь приключения на ровном месте. Брось эту гадость сейчас же и обработай ранку. У тебя что, прививка от столбняка есть?
Алиса разжала пальцы. Осколок упал обратно в ведро, глухо стукнув о пластик. Она повернулась к свекрови. Та стояла, уперев руки в бока, и всем своим видом выражала праведное негодование.
– Это мой дом. Это моя вещь. Вы не имели права.
– Ой, началось. «Мой дом». Как будто Олег тут никто. Между прочим, эта квартира куплена в ипотеку, которую вы с ним вместе взяли, когда он еще работал. Так что не надо тут собственничество разводить.
– Ипотеку плачу я одна.
– Ты платишь, потому что он сейчас в трудной ситуации. У мужчины должен быть период восстановления. Он выгорел на той дурацкой работе. Ты бы лучше пожалела его, а не пилила с утра до ночи. Между прочим, твоя ипотека, твоя ипотека, а первоначальный взнос мы давали. Помнишь? У нас с отцом отложено было на черный день.
Алиса помнила. Пятьсот тысяч, которые Людмила Петровна и ее покойный муж (мир его памяти) дали им на первый взнос. Это было пять лет назад. Деньги действительно помогли. Но теперь, каждый раз, когда возникал спор, эти пятьсот тысяч всплывали как неопровержимый аргумент. Как будто эти деньги дали свекрови право распоряжаться в квартире, как в собственной кладовке.
Из комнаты послышалось шарканье. В дверях кухни появился Олег. Он был в мятых трениках с вытянутыми коленками и старой футболке с надписью «Цифровой прорыв», давно проигранной и протертой на груди. Волосы взлохмачены, щеки покрыты легкой щетиной. В руках он держал планшет. Экран светился, там шла какая-то игра. Мелькали разноцветные шарики, что-то взрывалось, играла тихая мелодия.
– Что за шум, а драки нет? – он зевнул, почесал грудь. – Мам, ты еще тут? Я думал, ты ушла.
– Я уйду, когда наведу порядок, – отчеканила Людмила Петровна. – Вот, полюбуйся. Твоя жена опять скандал устраивает на ровном месте. Я убралась, продукты закупила, приготовила завтрак, а она пришла и давай орать.
– Я не орала, – тихо сказала Алиса. – Я спросила про чашку.
– Чашку! – Олег махнул рукой. – Алис, ну в самом деле. Подумаешь, чашка. У нас этих чашек полный шкаф. Мама дело говорит, та уже была треснутая. Ты сама боялась из нее пить. Так бы и стояла пылилась.
– Это память. Я тебе сто раз говорила.
– Память в голове должна быть, а не в хламе, – наставительно сказала Людмила Петровна. – Я смотрю, ты каждая ложка у тебя памятная, каждая тряпочка. Это называется синдром накопительства. Ты бы к психологу сходила.
Алиса почувствовала, как к горлу подступает ком. Не от обиды, нет. От бессилия. Они стояли вдвоем, мать и сын, и говорили ей, что она неправа. Что чашка это просто чашка. Что она не должна так реагировать. Что она не ценит заботу. Что она уставшая, и ей надо поспать. Она смотрела на Олега. Он уже снова уткнулся в планшет, пальцы лениво скользили по экрану. Искры. Взрывы. Шарики. Он даже не поднял глаз. Алиса вдруг вспомнила, как вчера зашла в личный кабинет банка проверить баланс. И увидела списание. Небольшое. Триста пятьдесят рублей. На какой-то непонятный сервис с игровым названием. Спросила Олега. Он дернул плечом и сказал, что это донат в мобильной игре, «поддержка разработчиков». Триста пятьдесят рублей. Это две пачки нормального творога для нее. Это литр того самого фермерского молока в стекле. И это только одно списание. Она полистала историю. За последний месяц таких списаний набралось больше пяти тысяч. На игру. На искры и шарики.
– Олег, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Ты вчера сказал, что ищешь вакансии.
– Я ищу, – буркнул он, не отрываясь от планшета. – Сегодня рассылал резюме. Тишина.
– Ты рассылал резюме в три часа ночи?
– Ну да. А что? В цифровую эпоху нет понятия рабочего дня. Я общался с эйчарами из одного стартапа. Они в другом часовом поясе.
– Это был игровой чат, Олег. Я видела.
Он наконец поднял глаза. В них мелькнуло что-то, похожее на раздражение пополам с чувством вины.
– Ты что, роешься в моем планшете?
– Нет. Ты вчера уснул, а он был открыт на столе. И там висело уведомление. «Ваш рейтинг повышен».
– Ну и что? Я имею право на отдых. Я не могу круглосуточно искать работу. Мне нужна разрядка.
– Разрядка за пять тысяч в месяц? Это наш бюджет на неделю, Олег.
Людмила Петровна тут же встряла.
– Ты считаешь его деньги? Свои лучше посчитай! Мальчик сидит без работы, ему нужна психологическая разгрузка. А ты его еще и попрекаешь куском хлеба. Устроила тут концлагерь. Нельзя мужчину так унижать.
– Я не унижаю. Я прошу помощи.
– Он ищет. Ты не слышишь? Ищет. Сейчас сложная ситуация на рынке. Кризис. Не он один такой. У всех уважающих себя мужчин бывают паузы.
Алиса оперлась рукой о столешницу. Столешница была прохладной, гладкой. В углу лежали крошки от хлеба, который Олег резал себе бутерброды ночью. Крошки впились в ладонь. Она сжала кулак, и они прилипли к коже. Мир вокруг вдруг стал очень четким. Так бывает, когда долго не спишь, а потом наступает момент странной, звенящей ясности. Она видела все. Зеленые глаза Олега, унаследованные от матери. Тонкую морщинку на переносице Людмилы Петровны. Пятно от чая на скатерти. Скатерть была новая, с вышивкой. Свекровь принесла в прошлый раз. «У тебя клеенка ужасная, как в заводской столовой. Постели приличную ткань». Алиса постелила. Теперь на ткани пятно.
Она перевела взгляд на холодильник. Там висел магнит, а под магнитом конверт. Белый, плотный, с золотым тиснением. Подарочный сертификат на двухнедельное пребывание в санатории «Лесные ключи». Алиса купила его месяц назад. Внесла предоплату в тридцать процентов, оформила рассрочку на оставшуюся сумму. Санаторий был хороший, с бассейном, с грязевыми ваннами, с сосновым бором вокруг. Людмила Петровна в прошлом году обмолвилась, что у нее начались проблемы со спиной, и врач рекомендовал санаторное лечение именно в этом месте, но путевки дорогие, очередь на год вперед. Алиса тогда промолчала. А потом пошла и купила. За две недели до юбилея свекрови. Она хотела сделать сюрприз. Хотела, чтобы та наконец увидела, что Алиса не просто «жена моего сына», а человек, который тоже может дарить радость и заботу. Хотя, если честно, она просто хотела тишины на две недели.
Сейчас конверт лежал под магнитом в виде клубнички. Свекровь его, конечно, заметила. Еще когда пришла.
– А это что? – Людмила Петровна проследила за взглядом Алисы. – Подарок мне, что ли? К юбилею? Олег намекал.
– Мам, ну неудобно же, – промямлил Олег.
– Что неудобно? – свекровь шагнула к холодильнику и ловко выдернула конверт из-под магнита. Покрутила в руках, не открывая. – Слушайте, ну если это какая-то ерунда, типа сертификата в спа или еще куда, то лучше бы деньгами просто дали. Мы с девочками собираемся заказать экскурсионный тур по Золотому кольцу. Мне нужны наличные, а не вот эти ваши подарочные карты, которыми неизвестно как пользоваться.
– Ты даже не открыла, – сказала Алиса.
– А что там открывать? Я знаю ваши возможности. Небось, опять рассрочка какая-нибудь, кредитка. Ты же у нас мастер кредитов. Всю квартиру в долгах держишь. Открой конверт, Олег.
– Мам, ну зачем ты так, – сказал Олег, но сам с интересом потянулся к конверту. Он был любопытен. Взял, надорвал край, заглянул внутрь. Брови его поползли вверх. – Ого. «Лесные ключи». Это который с бюветом? Ничего себе.
Людмила Петровна на мгновение замерла. В ее глазах промелькнуло узнавание. Она слышала про этот санаторий. Ее подруга, Лариса Федоровна, ездила туда в прошлом году и рассказывала, что там «обалденный шведский стол и массажист золотые руки». Потом выражение ее лица сменилось на прежнее, снисходительное.
– Ну, «Лесные ключи». И что? Ты думаешь, меня можно купить? Я не поеду.
– Почему? – выдохнула Алиса.
– Потому что у меня огород. Потому что у меня своя жизнь и свои планы. Вы не можете вот так просто взять и решить за меня, где мне отдыхать. К тому же, я уверена, что это опять какая-то сомнительная акция. Ты вечно ищешь скидки, распродажи. Наверняка там условия конские, доплаты какие-нибудь. Ты хоть сама читала договор?
– Читала. Там все включено. Проживание, питание, процедуры.
– И сколько это стоит? – прищурилась Людмила Петровна. – Хотя не отвечай. Я знаю, что ты скажешь. «Это подарок, не думай о деньгах». Но я о них думаю. Потому что это деньги моего сына. Если ты позволяешь себе такие траты, значит, не так уж вам и тяжело. А ты его пилишь, что он не работает.
Алиса смотрела на конверт в руках Олега. Потом на свекровь. Потом на ведро с осколками. В ушах звенело уже не тихо, а оглушительно. Гул стоял такой, будто она оказалась внутри колокола. Ноги болели нестерпимо. Она сняла рабочие брюки еще в душе, но, видимо, плохо вытерлась, потому что сейчас ткань домашних штанов начала промокать в том месте, где осталась влага на теле. Этот холодный компресс на пояснице вдруг стал последней каплей, последним штрихом в картине абсолютного, нечеловеческого абсурда. Она работала по двенадцать часов, иногда брала подработки по выходным, чтобы внести досрочные платежи по ипотеке, чтобы купить эти витамины, чтобы позволить себе не самый дешевый крем для рук, который, кстати, тоже куда-то пропал. Она подумала о креме. Повернулась и заглянула в мусорное ведро еще раз. Так и есть. Под осколками и очистками лежал тюбик. Сыворотка для лица «Весна». Дорогая. Она купила ее на распродаже, но все равно дорогая. Срок годности до следующего июня. Свекровь выбросила и ее.
– А это почему? – спросила Алиса, указывая на тюбик. Голос ее стал ровным, почти металлическим.
– Просрочка, – отрезала Людмила Петровна. – Я понюхала. У нее запах странный.
– Срок годности до лета будущего года.
– На упаковках часто врут. Ты бы знала, сколько ко мне на почту приходило жалоб на эту «Весну». (Людмила Петровна когда-то работала на почтамте начальником отделения, и это навсегда осталось ее коронным аргументом в любом споре о качестве товаров и услуг). У меня на этот счет нюх. Лучше бы ты огурцы на глаза клала, как нормальные женщины. Дешево и сердито.
Алиса перевела взгляд на Олега. Тот мялся с ноги на ногу, все еще держа в руках сертификат и планшет.
– Олег, ты слышишь? Твоя мать выбросила мою сыворотку. Мои витамины. И разбила бабушкину чашку.
– Ну, Алис, мама же хотела как лучше. Она аккуратистка. Может, сыворотка и правда была испорчена. Ты вспомни, у тебя в прошлом месяце было раздражение на щеках. Может, это от нее.
– Это от хлорки.
– А ты не ворчи, – Олег почесал затылок. – Мам, ну ты это, перегнула, конечно.
– Я перегнула? – взвилась Людмила Петровна. – Я перегнула?! Я к ним с душой, с продуктами, с уборкой, а они мне скандал! Ты посмотри на нее, сынок. Она же стоит как зомби. Глаза пустые. Это не женщина, это тень. Ты доходишь. Понятно, у вас нет интимной жизни, если она только и делает, что считает твои копейки.
– Мам! – рявкнул Олег, краснея.
Алиса медленно подошла к Олегу. Протянула руку. Он инстинктивно отдал ей конверт, будто она была учительницей, а он провинившимся школьником. Алиса взяла его. Провела пальцами по золотому тиснению. В голове была пустота. Ни обид, ни гнева. Только звон и гул. И четкое понимание того, что сейчас произойдет. Она действовала по логике, которую ей только что так доходчиво объяснили. «Избавление от лишнего».
Она взялась за конверт двумя руками. Плотная бумага поддалась не сразу. Алиса нажала сильнее, чувствуя, как хрустят волокна. Она разорвала его ровно пополам. Сертификат с красивым водяным знаком и гербом санатория разделился на две части. Людмила Петровна ахнула и прижала ладонь к груди, туда, где под шелковым халатом бешено забилось сердце. Она успела разглядеть название на разорванной бумаге.
– Ты что творишь?! – закричала она. – Ты с ума сошла!
Олег выронил планшет. Тот стукнулся об пол, экран погас.
– Алиса, ты чего? Ты же его полгода оплачивала! Ты зачем?
Алиса не ответила. Она разжала пальцы, и половинки сертификата спланировали в мусорное ведро. Одна легла прямо на осколки чашки с незабудками, вторая упала на очистки и впитала в себя остатки влаги. Свекровь кинулась к ведру, но остановилась на полпути. Она брезговала. Там же был мусор.
– Это же «Лесные ключи»! Там была путевка! Ты что, идиотка? – она практически визжала. У нее слетела вся показная интеллигентность. Она стала похожа на рыночную торговку, у которой увели сумку. – Олег, скажи ей! Скажи, чтобы она достала это сейчас же! Можно склеить! Можно позвонить им, восстановить бланк!
– Алиса, правда, перегнула, – Олег неуверенно шагнул вперед. – Мама хотела поехать. Ну, в глубине души хотела. Ты извинись, и давай вместе подумаем, как все исправить.
– Я не буду извиняться, – сказала Алиса, и голос ее звучал спокойно, почти сонно. – Твоя мама сказала, что от вещей, которые не нравятся, нужно избавляться. Витамины, сыворотка, чашка. Сертификат ей не понравился. Я от него избавилась. В чем проблема?
– Проблема в том, что он стоил денег! – взвизгнула Людмила Петровна. – Ты транжира! Ты сначала берешь кредиты, а потом выбрасываешь! Олег, я всегда говорила, что она тебе не пара.
– Я не брала кредит, – сказала Алиса. – Я оформила рассрочку. И внесла предоплату своей зарплатной картой. Тридцать процентов. Остальные семьдесят пусть доплачивает Олег.
В кухне повисла тишина. Только холодильник гудел да на улице за окном чирикали воробьи. Олег моргал. Людмила Петровна открывала и закрывала рот, как рыба.
– В каком смысле? – спросил Олег. – Какие семьдесят процентов?
– Полная стоимость путевки сто двадцать тысяч. Я заплатила тридцать шесть. Осталось восемьдесят четыре. Если ты хочешь везти маму в санаторий, ты доплатишь. Это твой подарок. А я свой уже сделала. И разорвала.
– Но у меня нет восьмидесяти четырех тысяч! – Олег всплеснул руками. – Ты же знаешь, я без работы!
– Знаю. Поэтому путевки не будет.
– А тридцать шесть тысяч? – прошептала Людмила Петровна. – Они же пропали!
– Нет, – сказала Алиса, глядя ей прямо в глаза. – Я перевела этот платеж в счет досрочного погашения ипотеки. Так что ничего не пропало. Деньги пошли на квартиру.
Свекровь схватилась за сердце уже по-настоящему.
– Ты… ты… ты все спланировала! Ты чудовище! Ты развела моего сына на эту квартиру, а теперь выживаешь нас! Олег, ты слышишь? Ты слышишь, что она говорит?! Она нас выживает! Она лишила меня лечения!
– Никто вас не выживает, – Алиса по-прежнему говорила тихо. – Я устала. Я пойду спать.
Она повернулась и вышла из кухни. За спиной грянул шум. Людмила Петровна кричала Олегу, чтобы он сделал что-нибудь, чтобы он поставил жену на место, что она всегда знала, что эта лимита из общаги рано или поздно проявит свою сущность. Олег что-то бормотал в ответ, жалкое, невразумительное. Алиса прошла по коридору, вошла в спальню и закрыла дверь. Она прислонилась спиной к стене и медленно сползла вниз. Ноги не держали. Прямо перед ней, на уровне глаз, были обои. Светлые, с мелким бежевым рисунком. Она смотрела на них и считала полоски. Одна, две, три. Когда-то она мечтала об этой спальне. Они с Олегом клеили эти обои вместе. Тогда он еще работал в логистической компании. Тогда он еще был мужчиной, а не тенью своей матери. Алиса помнила, как он стоял на стремянке, в строительных штанах, смеялся и брызгал на нее клеем. Обещал, что все будет хорошо, что он починит кран, что на маму не надо обращать внимания, она просто волнуется.
Кран он так и не починил. На кухне с тех пор капало. А мама переехала к ним в головы, хоть и жила в своем доме в пригороде.
Алиса закрыла глаза. Она слышала, как хлопнула входная дверь. Это ушла Людмила Петровна. Хорошо. Значит, тишина. Она подождала, пока шаги Олега прошелестели мимо спальни в сторону кухни. Сейчас он будет копаться в ведре. Брезгуя, доставать обрывки сертификата. Или не будет. Алисе было все равно. Ей хотелось одного. Спать. Забыться. Она легла прямо на пол, поджав колени к груди. Пол был прохладный, ламинат. Пахло пылью. Где-то под кроватью лежала забытая гантель. Алиса смотрела в щель между дверью и полом и видела, как по коридору пробежала полоска света. Олег включил свет. Потом выключил. Потом скрипнула дверь в туалет. Все как обычно.
Она проснулась через три часа. Солнце уже стояло высоко и било в окно. Голова была тяжелая, во рту сухость. Алиса поднялась с пола, разминая затекшую шею. Вышла в коридор. В кухне было чисто прибрано. Ведро пустое, с новым пакетом. Олег сидел за столом и пил чай. Перед ним стояла открытая бутылка фермерского молока. Увидев жену, он виновато улыбнулся.
– Я мусор вынес. И осколки эти тоже. Ты извини. Мама действительно перегнула. Я с ней поговорил.
Алиса молча налила себе воды из фильтра. Фильтр давно пора было менять, но она тянула. Картридж стоил денег.
– Алис, ну правда. Она хотела как лучше. Она просто… она не понимает, что для тебя важны вот эти старые вещи. У нее другая психология. Она послевоенное поколение, для них главное, чтобы чисто и никакого хлама.
– Она шестьдесят второго года, – сказала Алиса. – Не надо про послевоенное поколение. Она родилась при Хрущеве.
– Ну, тяжелое время было. Не важно. Главное, что я с ней поговорил.
– Ты ей сказал, чтобы она не трогала мои вещи?
– Сказал, конечно. Она все поняла. Обещала больше не прибираться без спроса. Но ты тоже пойми ее. Она хочет быть полезной.
Алиса села за стол напротив него. Взяла кусок хлеба, отломила корочку. Жевать не хотелось, но желудок уже сводило от голода. Она жевала и смотрела на Олега. Он отводил глаза. Крутил в руках пульт от телевизора, хотя телевизор не работал. Потом сказал.
– Слушай, насчет этих денег. Ну, за игру. Я понимаю, это некрасиво получилось. Я больше не буду. Я удалил приложение.
– Правда? – спросила Алиса.
– Правда. Вот, смотри. – он взял планшет, разблокировал, показал экран. Иконки с шариками действительно не было. – Я понял, что это было нездоровое увлечение. Мне просто нужно было чем-то занять голову на время простоя. Но я буду искать работу активнее. Обещаю. Давай мириться.
Он полез к ней через стол, попытался погладить по руке. Алиса отдернула ладонь. Не специально. Просто рука сама дернулась. Олег обиженно надул губы.
– Ты все еще злишься.
– Я не злюсь. Я хочу есть.
Она встала и открыла холодильник. Там стояли контейнеры, подписанные маркером свекрови. «Суп Олегу на обед», «Котлеты не трогать, на ужин», «Яблоки, 4 шт». Алиса взяла яблоко. Маленькое, кисленькое, ранетка. Откусила. Сок брызнул в рот, свежий и резкий. Она ела и думала о том, что вечером снова на смену. Сегодня короткая, до полуночи. Завтра выходной. Выходной. Можно будет поехать в банк и оформить досрочное погашение на те самые тридцать шесть тысяч. Или даже больше. Ей позвонила коллега с прошлой работы, предложила шабашку, разовую уборку большого офиса после ремонта. Платили наличными. Можно взять.
Олег продолжал что-то говорить, но Алиса его не слушала. Она планировала. Планы успокаивали. Цифры. Сроки. Суммы. Это было понятно. В отличие от семейной жизни, где логика отсутствовала напрочь. Там, где были только «мама сказала», «я не это имел в виду», «ты все неправильно поняла», цифры были якорем. Ипотека, коммуналка, продукты, проезд. Все ясно.
Через день Алиса пришла домой после короткой смены. Было около часа ночи. Олег спал в спальне, раскинувшись на кровати звездой. Планшет лежал на тумбочке. Алиса взяла его. Провела пальцем по экрану. Всплыло уведомление: «Обновление загружено. Нажмите, чтобы установить». Игра с шариками. Приложение снова было скачано. Она зашла в историю покупок. Два новых доната. Сегодняшнее число. Пятьсот рублей и триста пятьдесят. Итого восемьсот пятьдесят за день. Алиса положила планшет на место и вышла из спальни. Она постояла в коридоре, прислушиваясь к тишине. Где-то капал кран на кухне. Кап. Кап. Кап. Этот звук был неразрывно связан с Олегом. Олегом, который обещал починить. Который обещал найти работу. Который обещал не тратить деньги на игрушки. Который обещал поговорить с мамой.
Следующие полтора месяца прошли как в тумане. Алиса перестала покупать фермерское молоко. Она покупала обычное, в пакетах, и пила его с вызовом при свекрови, которая, несмотря на скандал, продолжала появляться. Не так часто, как раньше, но все же. Людмила Петровна теперь поджимала губы, демонстративно ставила на стол свои продукты, отдельно. Ее знаменитые яблоки-ранетки, творог в брикетах, сметана в стекле. Но порядок наводить перестала. То ли боялась, то ли ждала извинений. Алиса не извинялась. Она стала носить в ванную свою косметичку и прятать ее в шкафчик за зеркалом. Ключ от шкафчика всегда был у нее в кармане. Однажды она заметила, что Людмила Петровна пыталась поддеть дверцу ножом. Осталась царапина на лакированной поверхности. Алиса не сказала ни слова, только провела пальцем по царапине и пошла на работу. Ноги все так же гудели после смен. Кожа на руках трескалась все сильнее. Крем «Весна» не помогал, хотелось купить тот, что подороже, но приходилось экономить. Проценты по ипотеке подросли на полпункта, и Алиса пересчитала бюджет, ужаснувшись. Теперь свободных денег не оставалось совсем. Она забрала у Олега свою зарплатную карту, перевела все лимиты на себя. Ему оставила только символическую сумму на проезд и обед. Олег обиделся. Устроил молчаливый бойкот. Сидел на кухне, демонстративно пил пустой чай без сахара.
– Ты мне на сладкое не оставила, – сказал он вечером третьего дня бойкота.
– Сладкое вредно, – ответила Алиса, переобуваясь в тапочки. – У тебя преддиабет, врач говорил.
– Какой преддиабет? Анализы были в норме.
– Врач говорил, что сахар на верхней границе.
– Ты все врешь. Просто тебе жалко денег на меня. Я тебе больше не нужен. Ты нашла себе кого-то на работе?
Алиса подняла на него глаза. В них не было ничего. Ни обиды, ни гнева. Пустота. Олег это увидел и осекся.
– Извини, – пробормотал он. – Я не это хотел сказать. Я просто нервничаю. Меня не взяли в ту компанию. Сказали, оверквалифайд.
– Что это значит?
– Ну, слишком квалифицированный. Боятся, что мне будет скучно и я уйду.
– А ты бы ушел?
– Конечно. Я же не собираюсь всю жизнь сидеть на телефоне. Но сейчас я бы согласился. Я им так и сказал. Но они не поверили.
Алиса промолчала. Она прошла в спальню и легла на кровать. Потолок был белый, с трещинкой в углу. Эта трещинка появилась прошлой зимой, когда сверху залили соседи. Олег тогда суетился, бегал к ним, ругался, вызывал аварийку. Это было последнее, что он делал как хозяин в доме. Потом его сократили, и он сник. Сначала говорил, что это временно, что он отдохнет месяц и пойдет на новую работу, еще лучше. Прошел месяц, второй, третий. Наступила апатия. Мать его жалела, подкармливала, гладила по голове, а Алиса все ждала. Ждала, когда он встанет и снова побежит ругаться с соседями, чинить краны и приносить деньги в дом. Но он не вставал. Он лежал на диване с планшетом, и мир сужался до размеров экрана с шариками.
Через два месяца после того скандала с сертификатом Алиса пришла домой в субботу утром. Ей дали премию. Небольшую, пять тысяч, за то, что она разработала новый график очистки воды, который позволил сэкономить реагенты. Она хотела купить себе туфли. Старые прохудились, и в дождь промокали ноги. Но, войдя в квартиру, она поняла, что туфель не будет. На кухне стоял Олег, а перед ним на столе лежала квитанция из управляющей компании. Долг за два месяца. И еще что-то, написанное красными чернилами. Пени. Он не платил за квартиру. Те деньги, что она оставляла на коммуналку, ушли на другое.
– Куда? – спросила Алиса, чувствуя, как снова нарастает звон в ушах.
– Я купил матери подарок, – сказал Олег, не поднимая глаз. – У нее был юбилей. Ты же испортила ей праздник. Я должен был реабилитироваться. Я заказал ей духи. Те, что она любит. «Жасминовая ночь». Флакончик маленький, но приличный. И подарил. Не мог же я прийти с пустыми руками.
Алиса стояла, держась за спинку стула. Костяшки пальцев побелели. Звон в ушах перерос в гул. Как тогда, когда разбилась чашка. Она смотрела на Олега, на его виновато опущенные плечи, на мятый воротник рубашки, которую она не стирала уже неделю, потому что он сам не положил ее в корзину, а она не обязана рыскать по квартире в поисках его грязных вещей. Смотрела на его руки с чистыми ногтями и мягкой кожей, руки человека, который два года не держал ничего тяжелее планшета. И она поняла. Не в этот момент, нет. Это понимание вызревало давно, как нарыв под кожей. Сначала больно и горячо, а потом уже терпимо, привычно, просто мешает. Но сейчас нарыв прорвало.
– Олег, – сказала она, и ее голос был совершенно спокоен, – я отключаю интернет.
Он поднял голову. В глазах мелькнул испуг.
– В каком смысле?
– Безлимитный интернет на твой планшет. Я звоню провайдеру и меняю тариф. Оставляю только базовый, на мою сим-карту, для работы.
– Ты не можешь! Это изоляция! Как я буду искать вакансии?
– Пойдешь в библиотеку. Или к матери. У нее интернет есть.
Олег вскочил. Он начал кричать. Что она его не уважает, что она превратила его жизнь в тюрьму, что он не может так существовать, что ей плевать на его психологическое состояние, что она жестокая и бессердечная. Алиса слушала. Она смотрела на него и вдруг вспомнила, как они познакомились на дне рождения общей подруги. Олег тогда был душой компании, веселый, остроумный, рассказывал анекдоты и дарил всем цветы. Он ухаживал красиво, катал на машине (машину потом продали, чтобы внести тот самый первый взнос), водил в театры. Он умел быть обаятельным. Но обаяние это, как оказалось, требовало постоянной подпитки извне, постоянного одобрения, похвалы, восхищения. Когда начались трудности, оно схлопнулось, как воздушный шарик, и осталась мятая резиновая оболочка, которая пахла тальком.
– Я иду в спальню, – сказала она, когда он выдохся. – Завтра утром я позвоню провайдеру. Если ты хочешь жить здесь, ты найдешь работу. Любую. Хоть дворником. И начнешь платить за квартиру. Половину. Как было, когда мы покупали эту квартиру.
– Там было не половина! – взвился он. – Там было сорок процентов, потому что ты зарабатывала больше!
– Хорошо. Пусть будет сорок.
– У меня нет таких денег!
– Значит, у тебя нет денег, чтобы жить в этой квартире.
Повисло молчание. Олег смотрел на нее, и в его глазах она увидела то, чего не видела никогда раньше. Беспомощность. Не жалобную, которую хотелось пожалеть, а какую-то злую, трусливую беспомощность загнанного в угол зверька. Он не мог дать сдачи, не мог ударить, не мог даже уйти, хлопнув дверью. Он мог только ждать, когда мама или жена решат его проблемы. Но мама была далеко в своем пригороде, а жена стояла напротив и говорила страшные слова.
Алиса легла спать на диване в зале. В спальню идти не хотелось. Там пахло Олегом, его потом, его безволием. Диван был жесткий, пружины впивались в ребра, но это было даже хорошо. Это не давало провалиться в жалость к себе. Она смотрела в темноту и слушала, как за стеной Олег ходит по спальне, как скрипят половицы. Потом все стихло. Наверное, сел на кровать и уставился в свой планшет, пока еще работал вай-фай. Она представила, как он будет жить без интернета, и ей стало смешно. Тихо, беззвучно. Она улыбнулась в подушку. Подушка пахла пылью. Надо бы постирать.
Утром она выполнила обещание. Позвонила провайдеру и сменила тарифный план. Домашний интернет отключился через час. Олег сидел на кухне и смотрел в одну точку. Перед ним стояла тарелка с остывшей яичницей. Алиса приготовила завтрак только себе. Яичница из двух яиц, тост с маслом и кофе. Олег смотрел на ее тарелку. Он ждал, что она приготовит и ему. Не дождался.
– А мне? – спросил он, когда она уже доедала тост.
– Яйца в холодильнике. Плита работает.
– Ты серьезно? Ты мне даже есть не дашь?
– Ты взрослый мужчина. У тебя есть руки.
Он ничего не ответил. Поднялся и вышел из кухни. Через полчаса Алиса услышала, как хлопнула входная дверь. Она выглянула в окно. Олег шел к остановке, в руке у него была спортивная сумка. Он уехал к матери. Она смотрела на его удаляющуюся фигуру и чувствовала неожиданную легкость. Как будто она сняла тесную обувь после долгого дня. Пальцы ног наконец-то расправились. Она пошевелила ими в тапках. Свобода.
Первое, что она сделала, когда осталась одна, это убралась. Не так, как убиралась Людмила Петровна, вышвыривая чужие вещи. Она прошлась по квартире с влажной тряпкой, вытерла пыль там, куда всегда было лень заглядывать, разобрала антресоли. Вытащила старые коробки, перебрала одежду Олега, сложила ее аккуратно в пакеты и выставила в коридор. Пусть забирает. Потом она дошла до полки в серванте, где раньше стояла бабушкина чашка. Теперь там было пусто. Только льняная салфетка, чистая, выглаженная, лежала, ожидая своего часа. Алиса взяла ее в руки, понюхала. Салфетка пахла лавандой, как бабушкин платок. Она всегда клала в шкаф веточки лаванды, сухие, шуршащие. Этот запах Алиса помнила с детства. Общага, коммуналка, теснота, но в углу, за занавеской, ее маленький мир, где бабушка гладила белье и рассказывала сказки.
Она вдруг вспомнила про осколки. Они лежали в мусорном ведре, перемешанные с очистками. Сейчас ведро было пустое, Олег тогда, после скандала, вынес мусор. Но Алиса тогда, ночью, сделала одну вещь, о которой никому не сказала. Прежде чем лечь спать, она вернулась на кухню, порылась в ведре и достала почти все осколки, какие смогла найти. Крупные куски чашки и блюдца она сложила в коробку из-под обуви и убрала на антресоли. Она не знала зачем. Просто не могла позволить им валяться в общем контейнере во дворе, среди собачьих пакетов и протухших огрызков. Теперь она достала эту коробку, поставила на стол и открыла. Осколки лежали, поблескивая голубыми незабудками. Она перебрала их, раскладывая по форме. Вот ободок чашки с золотой каемкой. Вот кусок донышка с трещинкой. Вот блюдце, разбитое на три крупных части. Птица, цветок, край. Не хватало нескольких мелких кусочков, навсегда утерянных в мусорном баке, но основное было здесь. Алиса пошла в хозяйственный магазин и купила специальный клей для фарфора. Тюбик стоил девяносто рублей. Она сидела за кухонным столом до позднего вечера, тщательно подгоняя края, склеивая, зачищая швы. Клей пах резко, химически, но этот запах ее не раздражал. Это был запах восстановления. Она работала медленно, сосредоточенно. Руки, привыкшие к точным манипуляциям с химическими реагентами, не дрожали. Она подогнала последний фрагмент блюдца и замерла, придерживая его пальцами, пока клей схватывался. Тонкая белая линия шва осталась на месте разлома. Чашка выглядела как пазл. Пить из нее больше было нельзя, но Алиса и не собиралась. Она поставила склеенную чашку и блюдце на полку в сервант. Они стояли неровно, с трещинками, с проплешинами, но это были они. Бабушкин сервиз вернулся на место.
Олег не появлялся неделю. Потом позвонил. Голос был обиженный.
– Ты выставила мои вещи за дверь.
– Да. Забери их, пока соседи не растащили.
– Ты что, серьезно выгоняешь меня?
– Ты сам ушел.
– Ты создала невыносимые условия. Мама говорит, что ты меня морально подавляла все эти годы.
– Передай маме спасибо за диагноз. Вещи забери.
– Я заберу, – сказал он, и голос его дрогнул. – Но я не согласен. Я буду бороться за квартиру.
– Борись. Найди работу и плати ипотеку. Тогда и поговорим.
Он бросил трубку. Алиса положила телефон на стол и вздохнула. Она знала, что он не будет бороться. Для борьбы нужны силы, а у Олега их не было. Его борьба заключалась в том, чтобы жаловаться матери и ждать, когда проблема рассосется сама. Но проблема не рассасывалась. Квартира требовала денег каждый месяц, а денег у Олега не было. Через два дня он приехал, молча забрал пакеты и ушел, оставив ключи на тумбочке в прихожей. На тумбочке остался след от круга, видимо, от грязной кружки. Алиса вытерла его, и тумбочка снова стала чистой.
Людмила Петровна позвонила на следующий день. Алиса ждала этого звонка. Она сидела на кухне, пила чай из новой кружки, купленной в ближайшем супермаркете за сто пятьдесят рублей. Белая, простая, без рисунка.
– Ты довольна? – голос свекрови звучал напряженно, но без обычного напора. – Ты разрушила семью.
– Семью разрушили вы, Людмила Петровна. Когда воспитали сына, который не умеет ничего делать сам.
– Как ты смеешь! Ты, девочка из общаги, нищая, которая вцепилась в моего сына, чтобы получить прописку и квартиру! Ты его никогда не любила!
– Любила, – сказала Алиса спокойно. – Пока он был мужчиной. А потом вы сделали из него тряпку. И я не хочу жить с тряпкой.
В трубке послышалось шипение. Свекровь бросила трубку. Алиса допила чай и пошла мыть кружку. Вода была горячая, приятно согревала пальцы. Она налила в ладонь моющее средство, растерла пену, глядя на мелкие пузырьки. Руки все еще были в трещинах, но кожа стала чуть мягче, потому что она наконец купила тот дорогой крем, что хотела. Масло ши, экстракт ромашки, витамин Е. Он пах травами и немного орехами. Она мазала руки каждые два часа.
Через два месяца после ухода Олега жизнь Алисы вошла в новую колею. Она все так же работала в две смены, но теперь уставала меньше. Потому что усталость была только физическая, без примеси бесконечного раздражения и бессилия. Она приходила домой, и дома было тихо. Никто не сидел на кухне с планшетом. Никто не переставлял ее баночки. Никто не выбрасывал ее еду. Она готовила себе простые блюда. Каши на завтрак, супы на обед, рыбу на ужин. Она купила пароварку, которую давно хотела, но Олег говорил, что это бесполезная трата денег. В пароварке брокколи получалась ярко-зеленой и хрустящей. Алиса ела ее с оливковым маслом и вспоминала, как Людмила Петровна утверждала, что все овощи нужно варить до мягкости, иначе это «вредно для желудка».
Долг по ипотеке уменьшался. Алиса внесла несколько досрочных платежей, и срок кредита сократился на три года. Она повесила на стену в коридоре график погашения и каждый месяц закрашивала ячейку ярким фломастером. Это была ее маленькая победа. В банке, глядя на ее платежную дисциплину, ей предложили рефинансирование под более низкий процент. Она согласилась, внимательно прочитав договор от корки до корки. Менеджер, молодая девушка в очках, сказала, что у Алисы отличная кредитная история. Алиса улыбнулась. Ей было приятно.
Однажды вечером, когда она сидела с книгой в зале, раздался телефонный звонок. Звонила свекровь. Алиса ответила, готовая к новому витку скандала, но голос Людмилы Петровны был другим. Уставшим.
– Алиса, я звоню узнать, как ты. Олег сказал, ты не берешь трубку, когда он звонит.
– Я не обязана перед ним отчитываться. Мы разводимся.
– Я слышала. Он сейчас у меня. Сидит целыми днями в своей комнате, играет в свои стрелялки. Я ему говорю, иди работать, а он говорит, что не может, у него депрессия. Я его кормлю, стираю ему, а он даже спасибо не говорит. – Она замолчала, потом добавила неожиданно. – Ты знаешь, я устала.
Алиса молчала. Она не знала, что сказать. Жалости не было. Злорадства тоже. Было понимание, что свекровь теперь сама пожинает плоды своего воспитания. Слепила из сына беспомощного ребенка, а теперь удивляется, что он не хочет становиться взрослым.
– Я хотела попросить, – продолжала Людмила Петровна, – может, ты поговоришь с ним? Ты умеешь его мотивировать. Он тебя слушал.
– Нет, Людмила Петровна. Он меня не слушал. Он слушал вас. Вот вы и говорите.
– Но я не могу его выгнать. Он мой сын.
– Я тоже не могла его выгнать. Но он ушел сам, когда понял, что здесь больше не будет халявы. А у вас халява продолжается. Так что он не уйдет.
Свекровь тяжело вздохнула.
– Ты злая, Алиса. Но, наверное, ты была права. В чем-то. Не во всем. Но в чем-то.
Алиса попрощалась и положила трубку. Она смотрела на экран телефона, где высветился контакт «Свекровь». Подумала и переименовала его в «Людмила Петровна». Так было правильнее. Отношения закончились, статус сменился.
Она подошла к серванту и поправила склеенную чашку. Чашка стояла ровно. Свет от люстры падал на золотой ободок, и тот тускло блестел. Алиса вспомнила бабушку, ее теплые руки, пахнущие тестом. Как она говорила: «Алиска, главное, девочка моя, это иметь свой угол и свой кусок хлеба. И чтобы никто не мог тебя попрекнуть ни тем, ни другим». У Алисы был свой угол. Своя квартира, пусть в ипотеке. И кусок хлеба, заработанный своими руками. Она стояла и смотрела на чашку, и чувствовала, как внутри, где-то глубоко под ребрами, распускается тепло. Не оглушительная радость, не эйфория, а тихое, спокойное тепло. Она положила ладонь на живот, будто пыталась его удержать.
Позже, вечером, она набрала номер подруги, Кати, с которой они вместе учились в техникуме. Катя жила в другом городе, но они созванивались раз в месяц. Алиса присела на подоконник, поджав под себя ноги, и прижала телефон к уху. Гудки, потом щелчок, и энергичный голос.
– Алиска! Ну наконец-то! Я тебе три раза писала, а ты молчишь. Как ты там?
– Привет, Кать. Извини, что пропала. Работа, дела.
– Как твой паразит? Все играет в танчики?
– Он уехал. К маме.
Пауза. Потом Катя присвистнула.
– Да ладно? Сам? Или ты его пинком под зад?
– Сам. Когда еда закончилась и интернет отключился.
– Ну слава тебе, Господи! Я уж думала, ты его до пенсии терпеть будешь. И как ты?
Алиса задумалась на секунду, подбирая слово. Она смотрела в окно. Там, во дворе, горели фонари, желтым, уютным светом. Деревья качались от легкого ветра. Где-то вдалеке лаяла собака.
– Я выспалась, – сказала она.
– Что?
– Я выспалась, Кать. Понимаешь? Первый раз за два года. Я легла вчера в десять и проснулась в семь. И никто меня не разбудил. Никто не ходил по кухне, не включал планшет, не спрашивал, где его носки и почему я не купила молоко. Я просто лежала в кровати, смотрела в потолок и слушала тишину. Это было так… легко.
Катя помолчала. Потом сказала уже серьезно:
– Ты береги эту легкость, слышишь? Не пускай больше никого, кто ее нарушит.
– Не пущу, – пообещала Алиса. – Я теперь знаю цену тишине.
Она еще поговорила с подругой о пустяках. О том, что Катя посадила на балконе помидоры черри и они уже покраснели. О том, что в их техникуме будет вечер встреч, и Алису тоже зовут. О том, что в городе открылся новый торговый центр и там отличные скидки на постельное белье. Алиса слушала, смеялась, кивала, хотя Катя ее не видела. Потом попрощалась и положила трубку. В квартире снова стало тихо. Только холодильник гудел да изредка поскрипывали трубы отопления. Алиса прошла в спальню, разобрала постель, взбила подушку. Подушка была мягкая, свежая, пахла кондиционером для белья с ароматом лаванды. Она легла, укрылась одеялом и закрыла глаза. В голове было спокойно, мысли текли медленно, как река в равнине. Она думала о завтрашнем дне. Надо будет зайти в прачечную, забрать зимнее пальто. И еще купить лампочку в коридор, старая перегорела. И, может быть, крем для лица, тот самый, что хвалила коллега. Она могла себе это позволить. Могла потратить деньги на себя, не спрашивая ни у кого разрешения. Эта мысль была простой и удивительно новой. Как будто она нашла у себя в шкафу платье, которое никогда не надевала, а оно оказалось впору и очень красивым.
Алиса повернулась на бок и улыбнулась в темноту. Потом закрыла глаза и уснула. Спала она крепко, без снов. А на полке в серванте стояла склеенная чашка с незабудками и напоминала о том, что даже разбитые вещи можно собрать заново, если хватит терпения и клея. И еще о том, что некоторые вещи хранят для красоты, а не для того, чтобы из них пить. И это тоже было важно. Очень важно.
