Гости пришли к семи, а к восьми Игорь уже был на той стадии, когда его тянет рассказывать про себя.
Я носила из кухни тарелки. Салат, второй салат, горячее, которое я с обеда держала в духовке на малом огне. За столом сидели Витя с работы Игоря, его жена Лена, сосед Костик с новой девушкой и наш Артём — пятнадцать лет, наушник в одном ухе, телефон под столешницей. Игорь во главе стола, раскрасневшийся, с вилкой в руке, как с указкой.
— Нет, ну вы поймите, — говорил он Вите. — Мужик должен тянуть. Я тяну. У меня жена дома сидит, я не жалуюсь.
Я поставила блюдо с мясом и пошла за хлебом.
— Юль, а хлеб? — крикнул он мне в спину.
— Несу.
Я несла.
Костик что-то сказал про ипотеку, про то, как тяжело сейчас одному. Игорь махнул вилкой.
— А что одному. Вот у меня Юлька. Сидит дома, в бумажках своих ковыряется. Считает там кому-то за копейки. Я ж не выгоняю. — Он засмеялся. — Приживалка, которую из жалости держат.
За столом кто-то хмыкнул. Лена посмотрела в тарелку. Костик глянул на свою девушку и быстро отвёл глаза.
Я стояла в дверях кухни с хлебницей в руках. Хлеб был ещё тёплый, я утром пекла.
Артём поднял голову. Один короткий взгляд — на отца, потом на меня, потом снова вниз, в телефон. Наушник он не вынул.
Вот это было хуже слов Игоря. Хуже «приживалки».
— Хлеб, — сказала я и поставила хлебницу на стол.
***
Я вернулась на кухню и открыла воду. Стояла и мыла руки дольше, чем нужно.
Восемь лет назад мы поженились. Тогда у него была своя точка — он торговал автозапчастями, снимал бокс на рынке. Через год точку он прогорел. Не он виноват, конечно. Партнёр кинул, поставщик подвёл, кризис. Я слушала и кивала. Я тогда ещё кивала.
Долг после точки остался на нём. Сорок тысяч поставщику, потом ещё двадцать — человеку, у которого он занял, чтобы закрыть поставщика. Я тогда только начинала брать заказы на дом. Одна фирма, потом три, потом семь. Я села за стол с калькулятором и села надолго.
Игорь пошёл работать в фирму, менеджером по продажам. Оклад маленький, проценты когда как. Первую его расписку я взяла себе через полгода после свадьбы.
— Юль, дай двадцать до зарплаты, я Вите отдам, я обещал.
Я дала. И написала на листке: «Взял двадцать тысяч. Верну». Он подписал, посмеиваясь.
— Ты что, мне не веришь?
— Верю. Просто у меня учёт.
Учёт у меня был. Профессиональная привычка. Всё, что уходит, я записываю. Он думал, это игра. Я не разубеждала.
Из комнаты донёсся его голос:
— Юль! Ну где ты там! Гости же!
Я закрыла воду и вытерла руки.
***
Я вышла с чайником. За столом уже разлили по второй.
— …и вот я говорю ему, — рассказывал Игорь Вите, — а он мне, а я ему. Короче, поставил я его на место.
— Молодец, — сказал Витя без выражения.
Игорь повернулся ко мне.
— Юль, а варенье где? То, вишнёвое. Гости хотят.
Гости варенья не просили. Но я пошла за вареньем.
— Видал? — сказал он Косте мне вслед, не понижая голоса. — Как по струнке. Это я так поставил. Женщину надо держать при деле, тогда она спокойная.
Костик неловко улыбнулся. Его девушка смотрела на скатерть.
Я достала варенье, переложила в вазочку. Руки были ровные. Я удивилась, что ровные.
Восемь лет. Я посчитала однажды, для себя, ночью, когда он спал. Двести с чем-то тысяч я закрыла за него за эти годы. Кредит на его машину — я платила, потому что с его процентов машина не тянулась. Долг его брату — я отдала, чтобы в семье не было разговоров. Его штрафы, его «займы до зарплаты», которые растягивались на полгода.
Он ни разу не спросил, откуда деньги. Он знал, что я «в бумажках ковыряюсь». Он не знал, что в бумажках — он сам.
Расписки я хранила. Не из мести. Из привычки к учёту. Папка стояла на полке над моим столом, между ведомостями клиентов. Синий скоросшиватель. Он проходил мимо неё каждый день.
Я поставила варенье на стол.
— Вот, спасибо, — сказал Игорь. И снова гостям: — Ну а что. Кормит, поит. Я ж не зверь.
***
Дальше было горячее номер два — я запекала свинину, он любил хвастаться моей свининой перед своими.
— Это она умеет, — сказал он, накладывая себе. — Готовит. Больше-то что ей уметь.
Лена наконец подняла голову.
— Юль, а вы кем работали? До того как…
— Я работаю, — сказала я. — Бухгалтером. На дому.
— А, — Игорь перебил. — Это не работа. Это так, подработка. Кому там чего посчитать. Копейки.
— Хорошие копейки, — сказала я тихо.
Он не услышал. Или сделал вид.
— Я вот тяну семью, — продолжал он Вите. — А эти считалочки — ну пусть развлекается. Женщине надо чем-то себя занять, а то дуреют они дома.
Витя посмотрел на меня. Взгляд был странный — как будто он что-то понимал, чего не понимал Игорь. Витя знал Игоря по работе. Витя, наверное, знал, сколько Игорь получает.
— Игорь, — сказал Витя осторожно. — Ну ты полегче.
— А что я? Я правду говорю. Правда ж, Юль?
Я смотрела на него. На его красное довольное лицо. На вилку в руке.
— Правда, — сказала я.
И это его успокоило. Он расслабился. Он решил, что победил.
Артём вынул наушник. Наконец. Посмотрел на меня — не на отца, на меня. И я поняла, что он ждёт. Ждёт, что я сделаю. Или что не сделаю.
Пятнадцать лет. Он всё видел эти годы. Как я считаю. Как отец тратит. Как я молчу.
Вот из-за него я и встала.
***
Я пошла в комнату. Никто не обратил внимания — решили, за добавкой.
Синий скоросшиватель стоял на своём месте. Я сняла его с полки. Он был тяжёлый — восемь лет бумаги весят.
Я вернулась к столу. Поставила папку рядом со своей тарелкой. Села.
— Это что? — спросил Игорь, ещё улыбаясь.
Я открыла папку.
— Игорь, — сказала я. — Ты сказал, приживалка. Из жалости держишь.
За столом стало тихо. Костик замер с рюмкой.
— Юль, ну ты чего завелась, я ж пошутил…
— Не завелась. — Я вынула первый листок. — Вот. Две тысячи двадцатый год, март. «Взял у Юли двадцать тысяч. Верну». Твоя подпись.
Я положила листок на скатерть, лицом вверх, перед ним.
— Юля.
— Вот второй. Тот же год, сентябрь. «Взял тридцать пять на закрытие долга Сергею». Подпись. — Я положила рядом. — Вот третий.
Я выкладывала их один за другим. Ровными рядами, как раскладывают карты. Расписки, старые чеки на его кредит, квитанции с моим именем в графе плательщика по его машине.
— Кредит на «Форд». Плательщик — Ю. В. Соколова. Это я. Тридцать восемь месяцев. Считать сумму?
Игорь не отвечал. Улыбка у него сползала медленно, как варенье с ложки.
— Долг твоему брату Диме. Сорок тысяч. Отдавала я, в две тысячи двадцать втором, переводом. Вот выписка.
Лена смотрела на листки. Витя смотрел на Игоря. Костик — на свою рюмку, будто она вдруг стала очень интересной.
Я разложила последний ряд и подняла глаза.
— Итого за восемь лет — двести двенадцать тысяч. Я не считаю проценты. Я тебе не банк. — Я сложила руки на столе. — Кто кого из жалости держит, Игорь?
***
Он сидел с вилкой в руке и не мог её опустить.
— Это… это семейное, — выговорил он наконец. — Мы муж и жена. У нас общий бюджет. Ты что, при людях…
— Общий, — сказала я. — Только в него всегда клала я, а вынимал ты.
— Юля, убери. — Он потянулся к листкам. — Убери сейчас же.
Я накрыла папку ладонью.
— Это мои документы. Здесь моё имя плательщика. И твоя подпись.
— Ты специально! — Он повысил голос. — Ты копила это, да? Всё это время?! Ты меня, значит, под учёт взяла, как этих своих клиентов?
— Как этих своих клиентов, — согласилась я. — Только они мне платят.
Витя тихо, невесело усмехнулся. Игорь резко повернулся к нему.
— А ты чего лыбишься?
— Ничего, Игорь. — Витя отставил рюмку. — Просто ты полгода назад у меня десять занял. Помнишь? Так вот я теперь знаю, у кого спрашивать, когда отдавать будешь.
Костик хохотнул и тут же осёкся.
***
Гости ушли рано. Не досидели до чая, хотя чай я вскипятила. Лена в прихожей задержалась, тронула меня за локоть.
— Юль. Я не знала. Правда.
— Никто не знал, — сказала я. — В этом и был смысл.
Она хотела ещё что-то сказать, но муж её уже выходил, и она пошла.
Дверь закрылась. Мы остались втроём — я, Игорь и Артём, который всё это время не ушёл к себе. Сидел в углу дивана, смотрел.
Игорь стоял посреди комнаты. Листки я собрала обратно в папку, но одна расписка осталась на скатерти, между тарелками с недоеденным салатом.
— Ты меня опозорила, — сказал он. — При Вите. При Костике. Ты понимаешь, что теперь на работе будет?
— А ты меня опозорил восемь лет назад, — сказала я. — Просто медленнее. По чуть-чуть. Приживалка сегодня — это уже не первое слово, Игорь. Это последнее в длинном списке. Я просто перестала его слушать молча.
Он сел на стул. Долго молчал.
— И что теперь? — спросил он. — Разводиться?
— Не знаю, — сказала я честно. — Я знаю только, что «до зарплаты» больше не будет. И слова «приживалка» больше не будет. А остальное посмотрим.
Артём встал с дивана. Подошёл, взял со скатерти ту последнюю расписку, посмотрел на неё. На дату. Ему было семь, когда отец её писал.
Он положил листок обратно и сказал — не отцу, мне:
— Мам, я тебе завтра с посудой помогу.
И ушёл к себе.
Игорь остался за столом один, среди тарелок. Я пошла на кухню — там ещё стояла невымытая свинина в противне, та самая, которой он хвастался.
Я открыла воду.
***
Он не съехал. И я не выгнала. Квартира моя, но выгонять — это тоже способ обслуживать чужую драму, а мне надоело обслуживать.
Через неделю он молча перевёл мне первую сумму. Пять тысяч. С зарплаты. Без «до следующей», без «я обещал». Просто перевод и в комментарии: «в счёт».
Я записала. Привычка.
На работе у него, говорят, действительно был разговор — Витя, конечно, не удержался, рассказал в курилке. Игорь ходил мрачный. Но платить начал.
Артём с посудой помогает. Не каждый день, но помогает. И отца теперь называет по имени, когда злится. Мелочь, а Игорь морщится.
Синий скоросшиватель стоит на полке. Я туда больше ничего не кладу от него — новых расписок пока нет. Но папку не убираю.
Пусть стоит. Он мимо неё каждый день ходит.
***
Иногда думаю: может, зря я при гостях. Можно было на кухне, тихо, без Вити и Костика. Он бы всё понял и без свидетелей.
А потом вспоминаю Артёма с наушником в ухе. Как он ждал, сделаю я что-нибудь или снова понесу варенье.
И понимаю, что тихо на кухне — это опять было бы про его удобство. А мне надо было один раз про своё.
Вот только — права я была, что вывалила всё при людях? Или всё-таки надо было дома, а публично — это уже перебор, унижение за унижение?
Не знаю. До сих пор не знаю.
