Алла с утра чувствовала тупую тяжесть в затылке. Она работала старшим бухгалтером в сети строительных гипермаркетов, и конец месяца традиционно превращал её жизнь в ад из сверок и актов.
Но сегодня к профессиональному аду примешивался ад домашний. Её муж, Дмитрий, уже третий месяц пребывал в статусе «безработного, но ищущего возможности», хотя эти возможности, как подозревала Алла, ограничивались диваном, телефоном и бесконечным рассматриванием вакансий, на которые никогда не откликался.
Алла стояла у кухонной стойки, заваривая себе кофе. Дмитрий вошёл на кухню в старых трениках и растянутой футболке, небрит, но с каким-то странным, нарочитым спокойствием на лице.
— Так я жду, что ты мне дашь карточку, мне нужны свои деньги, — заявил безработный муж.
Алла не обернулась. Она замерла на долю секунды, держа турку над раковиной. Слово «свои» прозвучало как издевательство.
— Дима, твоих денег на моей карте нет, — спокойно ответила она, ставя турку на плиту. — Там моя зарплата, аванс и премия за прошлый месяц, которую я пока не тронула, потому что нужно платить за кружок дочери и за коммуналку.
— Алла, прекрати. У нас брак. Имущество общее. Это не «твоя» зарплата, это наша. Я три месяца ищу работу — ты видишь, я не сижу сложа руки. Но мне нужно на проезд по собеседованиям, мне нужно иногда нормально поесть вне дома, а ты держишь меня на коротком поводке, как собачонку.
Алла медленно повернулась.Её глаза встретились с его взглядом. Дмитрий отвел их первым.
— Собачонка — это та, кто кусает руку, которая его кормит. Ты не работаешь с августа, Дима. С августа. Помнишь, ты сказал: «Да это какой-то гадюшник, я лучше уволюсь по собственному, мне тут начальник из Казани сделал предложение». Где предложение? Ты ездил в Казань? Нет. Ты две недели договаривался по телефону, а потом вдруг выяснилось, что у них финансирование заморозили.
— Ты прекрасно знаешь, что это был реальный шанс! — голос Дмитрия чуть дрогнул, но он тут же взял себя в руки, перешёл на вкрадчивую, почти сладкую интонацию. — Алла, мы же взрослые люди. Я прошу тебя как человека: дай мне карту. Мне нужно съездить в центр, встретиться с одним парнем — он запускает бизнес по доставке, ему нужен логист. Я должен выглядеть прилично. Заправить машину. Купить нормальную рубашку.
— Новая рубашка? — переспросила она, наливая себе кофе в кружку. — В шкафу висят две твоих рубашки. Машина заправлена — я вчера залила полный бак, потому что у меня сегодня объезд трёх торговых точек. А бизнес по доставке в нынешних реалиях… Дима, ты сам послушай себя.
— Ты меня не слышишь! — вдруг почти выкрикнул он, ударив ладонью по столешнице. Чашка подпрыгнула. — Ты меня не слышишь принципиально. Для тебя я кто? Иждивенец? Паразит? Ты ведёшь учёт каждой копейки! Я попросил вчера на булку хлеба — ты спросила, куда делись деньги, которые я взял в понедельник. Алла, это унизительно!
Женщина медленно сделала глоток. Кофе обжёг нёбо, но женщина не поморщилась.
Если она сорвётся, начнёт кричать, доказывать — он уведёт разговор в эмоции, сделает её истеричкой, а себя мучеником.
— Дима, в понедельник ты взял две тысячи. На что они ушли? — спросила она ровным, почти лабораторным тоном.
Он замялся и заёрзал на стуле. Алла заметила это движение: лёгкое, едва уловимое, как попытка вжаться в собственное тело.
— Ну… купил кофе с собой. В прачечную забежал…
— В прачечной? — бровь Аллы слегка приподнялась. — У нас есть стиральная машина. Дома. В ванной.
— У нас кончился порошок. Я хотел купить, но потом… не успел. Короче, Алла, не надо меня допрашивать. Я не ребёнок. Мне нужна карта. Речь идёт о моём будущем трудоустройстве. Ты что, не хочешь, чтобы я наконец начал зарабатывать?
Алла закрыла глаза на секунду. Она знала этот приём — перекладывание ответственности.
Сделать её причиной его бездействия. «Не даёшь карту — значит, мешаешь мне работать. Мешаешь — значит, ты враг собственному бюджету семьи».
— У тебя своя карта есть, — напомнила она. — На ней что?
Дмитрий отвёл взгляд в сторону.
— Там минус. Небольшой. Тысяч шесть. Я взял в кредит на ремонт машины тогда, помнишь? Ещё в сентябре.
— В сентябре мы ремонтировали машину за мои деньги, — поправила Алла. — Я оплатила десять тысяч. При чём здесь твоя кредитка?
— Да какая разница! — Дмитрий вскочил, прошёлся по кухне. На столе осталась грязная чашка, в раковине — вчерашняя сковорода. Он её не мыл. Он вообще не мыл посуду уже неделю. — Ты цепляешься к словам! Я мужчина! Я не могу каждые пять минут просить у тебя деньги на сигареты или на бензин. Мне нужно, чтобы у меня был доступ. Ты что, не понимаешь, как это… — он поискал слово, — …унизительно?
Алла вдруг ощутила не гнев, а усталость.
— Дима, ты куришь? — спросила она вдруг.
— При чём тут…
— Ты куришь, — утвердительно сказала она. — Последние две недели от тебя пахнет табаком. Ты раньше не курил. Где ты берёшь сигареты? На какие деньги?
Вопрос повис в воздухе. Дмитрий замер. Его кадык непроизвольно дёрнулся.
— Костик угощает, — сквозь зубы процедил он. — Костик с района. Он нормальный пацан, работает на складе. Иногда мы встречаемся, обсуждаем дела.
— Дела? — Алла почувствовала, как холодок пробежал по спине. — С каким Костиком? Который два года назад уговаривал тебя вложиться в крипту? И вы потеряли двести тысяч?
— Это были мои двести тысяч, между прочим! — выкрикнул Дмитрий. — Я их заработал, я их и потерял! Ты мне сейчас этим тыкаешь?
Алла поставила кружку на стол и медленно, очень аккуратно, встала.
— Я не тычу. Я пытаюсь понять, зачем деньги на «собеседования», если ты каждый день дома. Я вижу, что ты выходишь из дома три раза в неделю вечером и возвращаешься в двенадцать. От тебя пахнет сигаретами и, прости, иногда чем-то покрепче. И я молчала. Я молчала три месяца, Дима. Потому что думала: человек упал, ему нужно время, чтобы собраться. Но сейчас ты просишь у меня карту, на которую приходит моя зарплата и на которой держится жизнь нашей семьи — аренда, еда, кружки, кредит за холодильник, который ты испортил, когда переносил в августе.
— Я не разбивал, прокладка сама порвалась!
— Она не порвалась бы, если бы ты не зацепил её дверью! — голос Аллы наконец-то дрогнул. — Слушай меня. Я не дам тебе карту. Ты можешь кричать, можешь хлопать дверями, можешь говорить, что я плохая жена. Но у нас есть десятилетняя дочь, Катя. У нас есть счета, которые надо оплатить послезавтра. У меня есть кредит на образование — который я взяла, кстати, до нашего брака и плачу сама. И ты хочешь получить доступ ко всему? Зачем? Чтобы купить новую рубашку за пять тысяч и проиграть их в каком-нибудь очередном «бизнес-проекте»?
Дмитрий побелел.
— Ты не веришь в меня, — сказал он тихо. — Ты никогда не верила. Все эти десять лет ты считала, что я никто. Менеджер, да? Не директор. Без году неделя. А сама бухгалтер — пыль в глаза, важная фигура. Да тебя любая дура может заменить. У тебя нет амбиций, Алла. Ты консервная банка. А я — я хочу большего. Но мне нужен тыл. А ты…
— А я — консервная банка, которая платит за квартиру, — перебила она. — И за свет. И за интернет, по которому ты ищешь эти вакансии. И за еду, которую ты ешь. И за кредит, который ты взял на моё имя, наглым образом, без моего спроса.
Он дёрнулся как ошпаренный.
— Это… это временное решение. Я хотел…
— Ты хотел украсть мои деньги, — закончила Анна. — Потому что твой Костик сказал, что это легко. И что «жены обычно не замечают, пока счёт не обнулится».
Повисла тишина. В этой тишине вдруг стало слышно, как из комнаты доносится приглушённый звук мультика — Катя уже проснулась и включила планшет.
Дмитрий смотрел в пол. Потом он поднял голову. В его глазах стоял гнев, обида и расчёт.
— Хорошо, — сказал мужчина. — Ты не даёшь мне карту. Я это запомню. Но ты ещё пожалеешь. Потому что, когда я стану крутым — а я стану, можешь не сомневаться — ты будешь просить у меня копейки на свои кружки, на коммуналку… Унижаться будешь.
Алла не ответила. Она повернулась к плите, сняла турку, поставила в мойку и достала из ящика ложку.
— Завтрак готов, — сказала она ровно. — Кашу сварила. Кате добавь мёд, она любит.
Она вышла из кухни, прошла в коридор, надела пальто. Перед зеркалом поправила волосы, взяла свою сумку и ключи.
На прощание Алла заглянула в комнату к дочери. Катя сидела на кровати, поджав ноги.
— Мам, — тихо сказала девочка. — А папа сегодня злой?
Алла присела на корточки, убрала прядь волос со лба дочери.
— Нет, солнышко. Папа просто не выспался. Ты кушай кашу, хорошо? Я после работы куплю тебе ту раскраску.
— Ты обещала на прошлой неделе.
— Куплю сегодня. Честно.
Она поцеловала дочь в макушку. В прихожей Дмитрий стоял, прислонившись плечом к стене. Он не смотрел на неё.
— Удачи на собеседовании, — сказала Алла.
Он промолчал. Женщина вышла в подъезд. Лифт не работал уже третью неделю — управляющая компания разводила руками.
Когда она вышла на улицу, в лицо ударил холодный ветер, перемешанный с мелкой ледяной крупой.
И только тогда, стоя у своей старой «Тойоты» с облезлым бампером, Алла позволила себе заплакать.
Она дала себе три минуты. Потом вытерла лицо тыльной стороной ладони, села в машину и завела мотор.
С работы Алла вернулась в девять вечера. Усталая, но с пакетом продуктов и большой раскраской для Кати. Ключ в замке повернулся тихо. В квартире пахло табаком.
— Дима? — позвала она.
В ответ — тишина. Она прошла на кухню — грязная посуда высилась горой. На столе стояла пустая бутылка из-под дешёвого коньяка и лежала записка.
Она развернула листок, вырванный из школьной тетради Кати: «Я ушёл к Костику. Подаю на раздел имущества. Раз ты не считаешь меня мужем. Машина — моя, я вписан в ПТС. Квартиру снимаю я — договор на мне. Придётся тебе валить к маме. Карту я всё равно нашёл — лежала в твоём халате. Не зли меня. Дима».
Сердце ухнуло вниз. Она закрыла глаза и услышала, как в спальне тихо посапывает Катя — дочь давно спала, убаюканная мультиками.
Алла достала телефон. Открыла приложение банка. Карта была заблокирована — она сделала это ещё утром, сразу после разговора.
Дмитрий не смог снять ни рубля. Алла прошла в комнату дочери и поправила одеяло.
В прихожей зазвонил домофон — соседка с восьмого этажа, тётя Зина, всегда предупреждала, если видела подозрительных людей. Алла подошла к трубке.
— Алла, тут твой, — прошамкала тётя Зина. — У подъезда сидит. Пьяный. Говорит, выгнала ты его. Пускать?
Алла посмотрела на дверь. За ней была тишина, но она знала — если открыть, всё начнётся заново: угрозы, мольбы, обещания, слёзы.
— Не пускайте, тётя Зина, — тихо сказала Алла. — Пусть посидит. Если уснёт — вызовите полицию. Скажите, что незнакомый человек у подъезда, — добавила она и повесила трубку.
Спустя два месяца супругов развели. Алла, как и говорила, не дала мужу возможности воспользоваться её картой.
