Галина случайно узнала о кредите, оформленном на её имя. Муж был уверен, что она ничего не заметит. Но он не знал про диктофон в кармане халата.
Галина нашла конверт в среду. Он лежал за стиральной машиной, между стеной и шлангом, куда она полезла за упавшей прищепкой.
Конверт был банковский. Логотип в углу, адрес их квартиры, её имя. Полностью: Колесникова Галина Сергеевна. И сумма, от которой у неё похолодели кончики пальцев.
Девятьсот тысяч рублей.
Она перечитала трижды. Буквы не менялись. Кредитный договор, оформленный четыре месяца назад, два платежа просрочены, третий на подходе. Подпись внизу была похожа на её. Очень похожа. Но Галина точно знала: она ничего не подписывала.
Чайник на плите начал свистеть. Она убрала конверт в карман халата, выключила газ и налила воду в кружку. Руки не дрожали. Пока не дрожали.
Артём вернулся в половине восьмого. Ботинки скинул у порога, куртку бросил на крючок мимо вешалки. Она слышала, как он прошёл в ванную, включил воду, потом выключил. Привычный маршрут: коридор, ванная, кухня.
— Есть будешь? — спросила Галина.
— Угу. А что есть?
— Гречка с котлетами.
— Нормально.
Он сел за стол, подвинул к себе тарелку. Ел быстро, не поднимая глаз. Галина стояла у раковины и смотрела на его затылок. Волосы на макушке поредели за последний год, и она вдруг подумала, что раньше замечала это с нежностью. А теперь просто видела.
— На работе как? — спросила она.
— Как обычно. Руслан опять с заказчиком поругался.
— Понятно.
Она вытерла руки полотенцем и села напротив. Артём доел, отодвинул тарелку и потянулся к телефону.
— Артём.
— М?
— Что за кредит на моё имя?
Он не вздрогнул. Не побледнел. Просто замер на секунду, будто ложку уронил и решал, поднимать или нет. А потом посмотрел на неё и улыбнулся. Так спокойно, как будто она спросила про погоду.
— Какой кредит, Галь? Ты о чём?
— Девятьсот тысяч. Договор за стиральной машиной нашла.
Улыбка не ушла. Но что-то в его лице сдвинулось, как трещина по штукатурке, которую видно только если знаешь, куда смотреть.
— А, это. Это рабочее, Галь. Мне для дела нужно было, я же объяснял.
— Не объяснял.
— Объяснял. Ты забыла. Я же говорил, что Руслан попросил перекредитоваться, у него лимит выбран.
— Руслан попросил оформить кредит на моё имя?
— Ну не совсем так. Я потом объясню, ладно? Там всё нормально, платежи идут.
Галина молчала. Она знала, что платежи не идут. Два пропущенных, третий через неделю. Это было написано в письме, которое лежало у неё в кармане халата.
И ещё кое-что лежало в кармане. Диктофон. Маленький, кнопочный, купленный три года назад, когда она записывала лекции на курсах бухгалтеров. Галина включила его за минуту до того, как Артём сел за стол.
Почему включила. Она и сама не знала точно. Нутром почуяла, что слова, которые сейчас будут сказаны, понадобятся ей потом. В другом виде. В другом месте.
На следующий день, пока Артём был на работе, она разложила всё на кухонном столе. Конверт. Договор. Распечатку с сайта банка, куда она зашла через личный кабинет, подобрав пароль: он везде ставил одну и ту же комбинацию, дату рождения дочери и цифру семь.
Кредит был оформлен в мае. На двенадцать месяцев под двадцать три процента. Цель: потребительский. Деньги ушли на карту, привязанную к номеру Артёма. Не к её номеру. К его.
Галина сидела и считала. Она хорошо умела считать, потому что пятнадцать лет работала в бухгалтерии транспортной компании: сначала помощником, потом главбухом на маленькой фирме, потом перешла на аутсорс и вела четыре юрлица из дома. Цифры были её языком. И сейчас цифры говорили ей вещи, которые не мог сказать муж.
Девятьсот тысяч. Минус проценты за четыре месяца. Минус страховка, которую навязали при оформлении. Плюс штрафы за просрочку. Итого она, Галина Сергеевна Колесникова, должна банку миллион сорок две тысячи рублей.
Она закрыла ноутбук и подошла к окну. Во дворе мальчишки гоняли мяч. Тополь у подъезда облетел наполовину, и жёлтые листья лежали на мокром асфальте, как расплющенные монеты.
Миллион сорок две тысячи. Её годовой доход с четырёх юрлиц составлял примерно столько же.
Вечером Артём пришёл с цветами. Три розы, бордовые, в целлофане из ларька у метро. Галина взяла их, поставила в банку с водой и ничего не сказала. Он тоже молчал, но по-другому: его молчание было ожидающим, как у человека, который подарил подарок и ждёт реакции.
— Красивые, — сказала она наконец.
— Я подумал, давно не дарил.
Она кивнула и пошла в комнату. Диктофон лежал в ящике тумбочки, под книгой. Батарейка новая, памяти на сорок часов. Вчерашний разговор записался чисто: она проверила в наушниках, пока стирала бельё. Каждое слово. «Это рабочее, Галь.» «Руслан попросил.» «Платежи идут.»
Платежи не шли.
Она набрала номер подруги. Зинаида Павловна, пятьдесят два года, бывший следователь, теперь частный юрист. Они дружили со школы, вернее, со двора: жили в соседних подъездах, вместе гоняли голубей и прятались от дождя под козырьком хлебного магазина, которого давно нет.
— Зин, у меня вопрос.
— Давай.
— Если муж оформил кредит на жену без её ведома. Подделал подпись. Это что?
— Это статья сто пятьдесят девятая. Мошенничество. И двести пятьдесят девятая, подделка документов. А сумма какая?
— Девятьсот тысяч.
Зинаида помолчала. Галина слышала, как та щёлкает зажигалкой. Курила она с двадцати лет и бросать не собиралась.
— Галь, ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
— Приезжай завтра. С документами. И если есть что-то ещё, вези всё.
— Есть кое-что ещё.
— Что?
— Аудиозапись.
Зинаида выдохнула дым. Галина услышала это через трубку.
— Молодец, — сказала Зинаида. Больше ничего.
На следующее утро Галина отвезла дочь в школу. Катя, двенадцать лет, худенькая, с длинной косой и привычкой поправлять очки средним пальцем. Молчаливая, как Галина. Наблюдательная, как Галина. И так же, как Галина, умеющая не задавать вопросов, когда чувствует, что ответ будет неприятным.
— Мам, а почему папа вчера цветы принёс?
— Просто так.
— Он никогда просто так не приносит.
Галина посмотрела на дочь. Та смотрела в окно маршрутки, и лицо её было спокойным, но пальцы теребили лямку рюкзака. Быстро-быстро, как перебирают чётки.
— Иногда приносит, — сказала Галина.
— Ладно.
Катя вышла у школы. Галина проводила её взглядом и поехала к Зинаиде.
Квартира Зинаиды пахла табаком и яблочным пирогом. Странное сочетание. Но привычное: Зинаида пекла пироги, когда нервничала, а курила всегда.
— Садись. Показывай.
Галина выложила на стол конверт, распечатку из личного кабинета и диктофон. Зинаида надела очки, те самые, в тонкой металлической оправе, которые делали её похожей на учительницу физики. Читала молча. Галина ждала и смотрела на стену за её спиной: там висела фотография их класса, тысяча девятьсот девяносто второй год, и на фотографии они обе, пятнадцатилетние, в белых фартуках, с одинаково дурацкими чёлками.
— Подпись не твоя, — сказала Зинаида.
— Нет.
— Но похожа.
— Он видел, как я расписываюсь. Сотни раз.
— Паспорт у тебя при себе всегда?
— Нет. Лежит дома в шкафу.
— Копию снять, значит, мог спокойно.
Зинаида включила диктофон. Они вместе прослушали запись. Голос Артёма звучал ровно, уверенно. «Это рабочее.» «Платежи идут.» «Руслан попросил.»
— Ты с Русланом разговаривала?
— Нет ещё.
— И не надо пока. Он скажет то, что Артём попросит.
— Думаешь, Руслан в курсе?
— Думаю, никакого Руслана в этой истории нет. Думаю, деньги ушли не на работу.
Галина откинулась на спинку стула. Пирог на столе остывал. Корочка потемнела, и по кухне плыл густой яблочный запах, от которого в другой день стало бы уютно.
— Куда тогда?
— Вот это и надо выяснить.
Выяснять Галина умела. Пятнадцать лет в бухгалтерии научили её одной вещи: деньги всегда оставляют след. Невозможно потратить девятьсот тысяч и не оставить ни одного следа. Счета, переводы, чеки, подписки. Деньги не исчезают. Они перетекают.
Она начала с банковской выписки. Через личный кабинет Артёма, пароль тот же. Деньги с кредитной карты ушли несколькими траншами. Первый, двести тысяч, на счёт физического лица с незнакомыми инициалами. Второй, триста пятьдесят тысяч, на другой счёт, тоже незнакомый. Остаток раскидан по мелким платежам: рестораны, такси, цветочный магазин, ювелирный.
Рестораны. Такси. Цветочный. Ювелирный.
Галина смотрела на экран и чувствовала, как немеет подбородок. Странное ощущение: не боль, не злость, а именно онемение, как после укола у зубного врача.
Она посчитала. Ресторанные чеки приходились на вторники и четверги. По вторникам и четвергам Артём задерживался на работе. Так он говорил. Задерживался.
Такси. Адреса повторялись: улица Декабристов, дом четырнадцать. Она вбила адрес в поисковик. Жилой дом, панельная девятиэтажка. Не офис. Не склад. Квартира.
Цветочный магазин. Четыре покупки за четыре месяца. По одной в месяц. Ей за это время он купил цветы один раз. Вчера.
Ювелирный. Одна покупка, семьдесят восемь тысяч рублей.
Галина подняла голову и посмотрела на свои руки. Обручальное кольцо, тонкое, золотое, без камней. Ему шестнадцать лет. Подарков от Артёма за последние годы она не помнила. Духи на Восьмое марта, стандартный набор. Сертификат в магазин одежды на день рождения.
Семьдесят восемь тысяч.
Она сфотографировала каждую строчку выписки. Сохранила скриншоты. Скинула на флешку. Флешку положила в косметичку, в боковой карман, за зеркальцем.
Вечером она приготовила борщ. Свёкла, морковь, капуста. Картошку порезала крупно, как любит Артём. Бросила лавровый лист и перец горошком. По квартире поплыл густой, кисловатый запах варящихся овощей, и Катя пришла на кухню с учебником.
— Мам, помоги с задачей.
— Какой предмет?
— Математика. Про проценты.
Галина посмотрела на дочь. Та сидела за столом, поджав ногу под себя, и грызла карандаш. Очки сползли на кончик носа.
— Давай.
Задача была простая: сколько процентов от суммы вклада составляет ежемесячная прибавка. Галина объяснила. Катя записала. А потом подняла глаза и сказала:
— Мам, а кредит это как вклад наоборот, да?
Рука с ложкой замерла над кастрюлей. Пар обжёг запястье, но Галина не отдёрнула.
— Почему спрашиваешь?
— В учебнике написано. Я просто проверяю.
— Да. Наоборот. Ты должен банку, и каждый месяц долг растёт, если не платишь.
— А если совсем не платить?
— Банк заберёт что-нибудь. Квартиру, машину. Зависит от суммы.
Катя кивнула и снова уткнулась в учебник. Галина помешала борщ и подумала: двенадцать лет. Она всё понимает. Может, не в деталях, но понимает.
Артём пришёл в девять. От него пахло табаком, хотя он бросил курить два года назад. Или сказал, что бросил. Она уже не знала, чему из его слов можно верить.
— Борщ есть, — сказала Галина.
— Спасибо. Я не голодный.
— Где ел?
— В кафе с Русланом. Обсуждали проект.
Руслан. Проект. Кафе. Она мысленно открыла выписку: вторник, ресторан «Персона», два тысячи четыреста рублей. Не кафе. Ресторан. И не с Русланом.
Диктофон лежал в кармане халата. Она нажала кнопку записи.
— Артём, мне нужно поговорить.
— Давай завтра, я устал.
— Нет. Сейчас.
Он посмотрел на неё. Внимательно, с прищуром, как смотрят на человека, от которого не ожидали сопротивления.
— Ну давай.
— Кредит. Девятьсот тысяч. Я не подписывала договор.
— Галь, мы это уже обсуждали.
— Нет. Ты сказал, что платежи идут. Два платежа просрочены.
— Временные трудности. Я закрою.
— Чем?
— Я разберусь.
— Артём. Деньги ушли на рестораны, такси, цветы и ювелирный. Я видела выписку.
Он не ответил сразу. Встал, подошёл к раковине, налил воды в стакан. Выпил. Поставил стакан на край мойки. Стакан стоял неровно, чуть накренившись, и Галина смотрела на него и думала: сейчас упадёт. Но не упал.
— Ты лазила в мой телефон?
— В банковский кабинет. Пароль ты никогда не менял.
— Это моё личное пространство.
— Кредит на моё имя, Артём. Моё имя. Моя подпись. Мой долг.
— Я всё объясню.
— Объясняй.
— Не сейчас.
— Сейчас.
Он повернулся к ней. Лицо стало другим: не виноватым, а злым. Скулы напряглись, и жилка на виске запульсировала. Галина видела эту жилку раньше, когда он ругался с соседом из-за парковки.
— Ты что, следишь за мной?
— Я выясняю, кто оформил кредит на моё имя.
— Я оформил. Мне нужны были деньги. Для работы.
— Для работы в ювелирном магазине?
Он замолчал. Стакан на краю мойки наконец дрогнул и съехал вниз, ударился о металлическое дно раковины. Не разбился, просто звякнул. Но в тишине это было как выстрел.
— Кто она? — спросила Галина.
— Никто. Нет никакой «она».
— Улица Декабристов, дом четырнадцать. Такси туда каждый вторник и четверг.
— Это клиент.
— Клиент, которому ты покупаешь украшения за семьдесят восемь тысяч.
Артём сел на стул. Тяжело, как будто ноги перестали держать. Потёр лицо ладонями. Когда убрал руки, лицо было красным, и глаза блестели, но не от слёз, а от чего-то другого. От загнанности.
— Галя, послушай.
— Слушаю.
— Я запутался. Это было глупо, я понимаю.
— Ты подделал мою подпись.
— Я думал, закрою быстро. Никто бы не узнал.
— Два платежа просрочены. Штрафы растут. Через три месяца банк начнёт взыскание. На меня, Артём. Не на тебя.
Он молчал. Она тоже. Из комнаты Кати доносился тихий звук мультфильма. Холодильник загудел и замолчал.
— Я исправлю, — сказал он.
— Как?
— Возьму на себя. Перекредитуюсь.
— У тебя плохая кредитная история. Ты же поэтому на моё имя оформил.
Он посмотрел на неё. В его глазах было что-то похожее на удивление. Как будто он впервые понял, что жена умеет считать. Что пятнадцать лет бухгалтерии не прошли зря.
— Я разберусь, — повторил он.
— Артём. Я записала наш разговор. Вчерашний и сегодняшний.
Вот тут он вздрогнул. По-настоящему. Плечи дёрнулись, и руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки.
— Что?
— Диктофон. Оба разговора записаны.
— Зачем?
— Потому что ты соврал вчера. И я знала, что соврёшь сегодня. Мне нужны были доказательства.
— Доказательства чего? Ты что, в суд собралась?
— Если понадобится.
— Галя, ты с ума сошла? Мы семья.
— Семья не подделывает подписи.
Он встал. Прошёлся по кухне, три шага в одну сторону, три в другую. Кухня маленькая, шесть квадратных метров, и его присутствие заполняло её целиком: запах табака, тяжёлое дыхание, скрип линолеума под ногами.
— Удали запись.
— Нет.
— Галина.
— Нет.
— Я сказал, удали.
— А я сказала нет.
Он остановился. Посмотрел на карман её халата. Она прижала руку к карману и отступила на шаг.
— Не трогай.
— Дай сюда диктофон.
— Попробуй отобрать. Завтра утром я поеду к юристу. С записями, с выпиской, с договором. И с заявлением о мошенничестве.
— Ты не сделаешь этого.
— Сделаю.
— У нас дочь, Галя.
— Именно поэтому и сделаю.
Она не спала до четырёх. Лежала в комнате Кати на раскладном кресле, прижимая к себе диктофон, как когда-то прижимала телефон, когда ждала звонка от матери из больницы. Катя спала тихо, лицом к стене, и её дыхание было единственным звуком в квартире.
Артём ушёл в спальню и закрыл дверь. Она слышала, как он ходил по комнате, потом долго сидел, потом лёг. Пружины дивана скрипнули. Тишина.
Галина лежала и считала. Не деньги. Годы. Шестнадцать лет вместе. Катя родилась на второй год. Первые пять лет были хорошими. Или казались такими. Потом начались «задержки на работе», «проекты с Русланом», «поездки к клиентам». Она не проверяла. Не потому что доверяла. Потому что боялась узнать.
А потом перестала бояться. Это случилось не вчера и не когда нашла конверт. Это случилось постепенно, как лепестки сохнут по краям: сначала не заметно, потом уже не скрыть.
В пять утра она встала, умылась и поставила чайник. Собрала папку: договор, скриншоты выписок, распечатку с адресами, флешку с аудиозаписями. Положила всё в чёрную сумку, ту, которую носила на работу.
Катя проснулась в семь.
— Мам, ты не спала?
— Спала.
— У тебя глаза красные.
— Аллергия.
Катя посмотрела на неё и ничего не сказала. Только поправила очки средним пальцем и взяла тарелку с кашей.
Зинаида открыла папку и раскладывала документы на столе, как карты. Договор направо. Выписки налево. Скриншоты по центру.
— Хорошо поработала, — сказала она, не поднимая глаз.
— Пятнадцать лет бухгалтерии.
— Видно.
Она включила диктофон. Второй разговор был длиннее. Голос Артёма менялся: сначала спокойный, потом раздражённый, потом почти умоляющий. «Я запутался.» «Это было глупо.» «Удали запись.»
— «Удали запись», — повторила Зинаида и сняла очки. Протёрла их краем свитера. — Вот это, Галь, чистосердечное.
— Он фактически признал.
— Он признал оформление кредита. Признал, что подписал за тебя. Признал, что платежи просрочены. И попросил удалить доказательства. Прокурор бы заплакал от счастья.
— Я не хочу в прокуратуру.
— А чего хочешь?
— Чтобы кредит был на нём. Чтобы я была чиста.
— Это через суд. Признание договора недействительным. Экспертиза подписи. Аудиозаписи как дополнительные доказательства.
— А если он будет отрицать?
— Пусть отрицает. У тебя выписка, из которой видно, что деньги ушли на его счёт. У тебя адреса такси. Ювелирный, в который ты никогда не ходила. И запись, где он сам говорит: «я оформил».
Зинаида закурила. Пепельница на столе была полная, и пепел от новой сигареты падал мимо, на скатерть. Она не замечала.
— Галь, ещё один вопрос.
— Давай.
— Женщина на Декабристов. Тебе важно знать, кто она?
— Нет.
— Точно?
— Мне важно знать, что мой долг станет его долгом. Остальное не имеет значения.
Зинаида посмотрела на неё долго. Потом кивнула.
— Хорошо. Тогда работаем.
Следующие две недели Галина жила как обычно. Возила Катю в школу. Вела четыре юрлица. Готовила ужин. Стирала. Гладила. Разговаривала с Артёмом так, как разговаривают с коллегой по работе: вежливо, кратко, по делу.
Он пытался несколько раз. Приносил продукты. Чинил кран, который подтекал с августа. Купил Кате новые кроссовки.
— Спасибо, — говорила Галина.
И ничего больше.
Диктофон она больше не включала. Записей было достаточно. Зинаида подала заявление в суд. Галина написала заявление в банк о том, что кредитный договор оформлен без её ведома. К заявлению приложила копию экспертизы подписи, которую Зинаида заказала у знакомого графолога.
Эксперт был категоричен: подпись выполнена другим лицом с подражанием. Конкретно: наклон букв отличается на четырнадцать градусов, нажим слабее, хвостик у буквы «К» уходит вправо, тогда как у Галины он всегда идёт вниз.
Четырнадцать градусов. Вся разница между её жизнью до и после.
Артём узнал о суде из повестки. Она лежала в почтовом ящике, и он достал её вместе с квитанцией за электричество.
Он вошёл в кухню с повесткой в руке. Галина резала лук. Глаза слезились, но не от лука. Хотя можно было списать на лук, и она списала.
— Что это?
— Повестка.
— Я вижу, что повестка. Ты подала в суд?
— Да.
— На мужа?
— На банк. И на тебя как на ответчика.
Он бросил повестку на стол. Бумага легла поверх разделочной доски, и на ней осталось влажное пятно от лукового сока.
— Ты понимаешь, что делаешь?
— Защищаю себя.
— Ты разрушаешь семью.
— Ты разрушил семью, когда подделал мою подпись.
— Я пытался заработать.
— Заработать в ювелирном магазине?
Он сел. Повестка лежала перед ним, и он смотрел на неё так, как люди смотрят на разбитый предмет, который уже не склеить.
— Галя. Я сделал глупость. Мне нечем было платить.
— За что платить, Артём?
— За квартиру. На Декабристов.
— Чью квартиру?
— Мою. Я взял её в аренду. Для работы.
— Для работы, куда ты ездишь на такси по вторникам и четвергам.
— Да.
— И покупаешь туда цветы и украшения.
Он потёр лицо.
— Её зовут Лариса.
Галина отложила нож. Вытерла руки о фартук. Фартук был белый с красными вишнями, Катя подарила на Восьмое марта два года назад.
— Мне всё равно, как её зовут.
— Галя.
— Мне нужно, чтобы суд признал договор недействительным. Чтобы долг перевели на тебя. И чтобы моя кредитная история была чистой.
— А если я не соглашусь?
— Тогда аудиозаписи и экспертизу подписи получит не только суд, но и полиция. Статья сто пятьдесят девятая, мошенничество.
— Ты не сделаешь.
— Артём. Ты третий раз говоришь мне, что я чего-то не сделаю. И третий раз ошибаешься.
Суд был в декабре. Зал на третьем этаже, серые стены, запах казённой мебели и кофе из автомата. Галина надела тёмно-синее платье, то, в котором ходила на собеседования, когда искала клиентов для аутсорса. Платье удачливое. В нём ни разу не отказывали.
Артём пришёл с адвокатом, молодым парнем в мятом костюме. Адвокат перебирал бумаги и нервничал. Артём сидел прямо и смотрел в стену.
Зинаида разложила доказательства. Договор. Экспертиза подписи. Банковская выписка с адресами и суммами. Аудиозаписи: две, общей длительностью двадцать семь минут.
Судья, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и гладко зачёсанными волосами, слушала внимательно. Когда включили первую запись, голос Артёма заполнил зал: «Я оформил. Мне нужны были деньги.»
Адвокат Артёма заявил, что запись получена без согласия. Зинаида возразила: запись велась участником разговора в собственной квартире для защиты своих прав. Судья приняла.
Когда включили вторую запись, Артём опустил голову. «Удали запись.» «Я запутался.» «Это было глупо.»
После заседания Галина вышла на улицу. Декабрь, минус восемь, снег лежал тонким слоем на ступенях суда. Она достала телефон и позвонила Кате.
— Привет, солнышко. Ты дома?
— Да. Уроки делаю.
— Я скоро буду.
— Мам.
— Что?
— У нас всё хорошо?
— У нас будет хорошо.
— Ладно.
Галина убрала телефон. Пальцы замёрзли, и она спрятала руки в карманы пальто. В левом кармане лежал диктофон. Она достала его, посмотрела на маленький экран. Батарейка почти села. Память использована на два процента.
Двадцать семь минут из сорока часов. Этого хватило.
Решение суд вынес через три недели. Договор признан недействительным. Обязательства по кредиту переведены на Артёма Олеговича Колесникова. Кредитная история Галины восстановлена.
Она прочитала решение за кухонным столом, тем самым, за которым четыре месяца назад Артём говорил ей: «Это рабочее, Галь.» Стол был старый, с царапиной от ножа по левому краю. Катя оставила эту царапину, когда в семь лет решила помочь маме резать хлеб.
Артём забрал вещи в январе. Пришёл днём, пока Катя была в школе. Собрал две сумки. Остановился в коридоре.
— Я буду платить алименты.
— Конечно. По закону.
— Галь, я не хотел так.
— Я тоже.
Он ушёл. Дверь закрылась тихо, без хлопка. Замок щёлкнул.
Галина вернулась на кухню. Борщ на плите догревался. В банке на подоконнике стояли три бордовые розы. Лепестки подсохли по краям, но она так и не выбросила. Что-то в этой постепенности казалось ей честным.
Она села за стол. Достала из кармана халата диктофон. Стёрла обе записи. Батарейка мигнула и погасла.
Потом налила себе чай, достала Катин учебник математики и открыла на странице с процентами. Задача номер сорок семь: «Рассчитайте переплату по кредиту при ставке двадцать три процента годовых сроком на двенадцать месяцев.»
Она закрыла учебник и убрала его на полку.
На плите тихо булькал борщ. За окном шёл снег. Было без четверти шесть, и скоро Катя вернётся с тренировки. Нужно поставить тарелки.
Две тарелки.
Два стула.
Хватит.
