Талон Е-114 Ира взяла в семь пятьдесят две. На табло горело Е-096, а смена у неё начиналась в девять.
Восемнадцать человек. По пять минут на каждого — полтора часа. Значит, опять объяснительная Наталье Львовне и минус тысяча из премии.
В сумке зажужжало.
— Ирочка, ты уже там? — Тамара Николаевна говорила бодро, будто стояла в этой же очереди через два стула. — Справку бери не простую, а расширенную, с архивом. И в пенсионный заскочи, Виктору перерасчёт так и не сделали.
— Тамара Николаевна, у меня смена в девять.
— Ну ты же всё равно сидишь.
Ира достала из кармана чек. Список свекровь написала на обратной стороне, столбиком, с нумерацией. Справка о составе семьи. Перерасчёт. Талон Виктору Степановичу на четырнадцатое. Свет за деревенский дом. Узнать насчёт социального такси. Пятый пункт был приписан позже, другой ручкой: «И творог возьми, только не тот кислый».
Ира сложила чек вчетверо и сунула обратно.
Свёкры приехали в апреле. На две недели, пока в Захарове печник перекладывает печь. Печника не нашли ни в апреле, ни в мае. Сейчас было двадцать второе июня.
Квартира была трёхкомнатная, в панельке на Юбилейной, досталась Ире от матери в шестнадцатом году. С Сергеем расписались тем же летом, вещи он перевёз к осени — Насте тогда шёл десятый год. Настя теперь училась в Воронеже, приехала на каникулы в свою комнату, а в её комнате на её кровати спала Тамара Николаевна. Коробки с Настиными учебниками задвинули под кровать.
Настя спала в зале на диване. Диван раскладывался с грохотом, и каждый вечер свёкор говорил из коридора одно и то же:
— Дом рушат.
Талон Е-114 подошёл в девять двадцать. Объяснительную Ира писала стоя, у стеллажа с саморезами, и в графе «причина» написала: «семейные обстоятельства».
Вечером на кухне Тамара Николаевна сидела с блокнотом и щёлкала ручкой.
— Значит, так. Завтра гречка с подливой, Виктору нельзя жареное. В четверг котлеты, но паровые. В пятницу Гена приедет, Гене мясо нормальное надо, он с дороги.
— Тамара Николаевна, я в четверг во вторую смену. Домой в десять вечера.
— Ну так с утра сделай.
— Я с утра сплю.
Свекровь отложила ручку и посмотрела так, как смотрят на человека, сказавшего очевидную глупость.
— Ир. Я тебе как мать говорю. Я в твои годы вставала в пять, стирала на четверых руками, а свекровь моя меня к плите вообще не подпускала, потому что я, видите ли, неправильно резала. И я молчала. Двадцать два года молчала, пока она не померла. И ничего, живая сижу.
— Я не молчу. Я говорю, что не успеваю.
— Не выдумывай. Успевают все.
Настя сидела в зале с телефоном, всё слышала и не выходила.
Сергей пришёл в половине десятого, поел стоя, из сковородки, и ушёл в спальню. Там дождался, пока Ира закроет дверь, и сказал вполголоса:
— Ир, ну тебе что, трудно? Им по семьдесят.
— Виктору Степановичу семьдесят три, Тамаре Николаевне шестьдесят восемь. И ей не трудно мотаться в Захарово на автобусе с двумя сумками. А за справками почему-то езжу я.
— Ну потерпи ты. Они дом продадут, там два с половиной минимум. Деньги-то не чужие.
Ира повесила рубашку на спинку стула.
— Чьи деньги, Серёж?
— Ну наши. Семейные.
— А Гена в курсе, что они семейные?
Сергей стянул носок и ничего не ответил.
Гена приехал в пятницу, привёз пакет яблок из Тулы и просидел на кухне до одиннадцати.
Ира слышала его через стену, пока развешивала бельё в ванной.
— Мам, вы чего тянете? Летом дачники ходят, зимой никто не смотрит. Продавать надо сейчас.
— Так Ирка обещала объявление сделать.
— А чего Ирка? У Ирки, я смотрю, всё смена да смена.
Ира вышла в коридор с тазом.
— Гена, я одно объявление сделала в мае. Мне сказали, что я неправильно сфотографировала и что за такие деньги дом не отдадут.
— Ну так а кто говорил-то? — Гена развёл руками. — Мама говорила. Ты бы её послушала, она женщина опытная.
— Я слушаю. Я третий год слушаю.
— Ир, ну ты чего заводишься. Я ж по-доброму.
Он уехал в субботу утром, оставив на столе яблоки и пустую банку из-под сметаны.
Люся появилась в первый вторник июля.
Тамара Николаевна познакомилась с ней в очереди в поликлинике: женщина лет пятидесяти, в бежевой кофте, с прозрачной папкой, где всё было разложено по файликам. Люся возила стариков по инстанциям. Две с половиной тысячи за день, транспорт отдельно.
Она сидела у них на кухне, пила компот и говорила так, будто уговаривала ребёнка съесть кашу:
— Виктор Степанович, золотко, вам справочку продлить надо, а то денежка пропадёт. Тамарочка Николаевна, вы не переживайте, я все бумажечки соберу, я в этом деле как рыбка в воде.
Ира зашла с пакетами, поставила их на пол.
— Здравствуйте.
— А вот и невесточка! Красавица какая.
Тамара Николаевна отставила чашку.
— Красавица. Люсь, ты не смотри, что красавица. Она мне в мае две недели одну справку возила. Две недели. Я ей говорю: Ира, съезди. А она мне: смена, смена. У людей сменами вся жизнь, и ничего.
— Ой, это сейчас все такие, — покивала Люся. — Заняты все.
— Я не занята. Я работаю.
— А я не работала? — Свекровь повернулась к ней всем корпусом. — Тридцать один год на комбинате. И свекровь на руках. И огород. И никто мне слова доброго не сказал, и я не просила.
Ира стала складывать продукты в холодильник. Молоко, курица, творог, тот, который не кислый.
— Тамара Николаевна, я не отказываюсь помогать. Я прошу говорить мне заранее, за неделю.
— Заранее, — усмехнулась свекровь. — Слышала, Люсь? У нас теперь заранее. Ир, ты не путай. Квартира твоя, а порядки в ней наши. Ты в семью вошла, а не мы к тебе в гости.
Люся смотрела в стол и кивала — вроде и неловко ей, а вроде и согласна.
Ира закрыла холодильник. Постояла, держась за ручку. Потом достала с полки серую папку с надписью маркером «родители». Снилсы, полисы, договор на газ в Захарове, копия свидетельства на дом, две доверенности от свёкра — старая и новая, распечатка из личного кабинета.
Положила папку на стол между компотом и хлебницей.
— Вот ваши документы. Дальше сами.
— Это что за фокусы?
— Это ваши документы. Я их больше не вожу. Наталья Львовна вчера сказала: ещё одно опоздание — переводит меня на склад. На складе минус восемь тысяч. Я не готова платить восемь тысяч в месяц за то, чтобы это называли уважением.
— Ты вообще соображаешь, что говоришь?
— Соображаю. — Ира повернулась к гостье. — Людмила Аркадьевна, у вас сопровождение. Две с половиной за день?
— Ну… две с половиной, да. С девяти до трёх, — заёрзала Люся.
— Отлично. Тамара Николаевна, у вас с Виктором Степановичем на двоих больше пятидесяти тысяч пенсии. Два выезда в месяц — пять тысяч. Вы потянете.
Скандал был на следующий день, и его слышал весь подъезд.
— В суд подам, — сказала Тамара Николаевна. — Есть закон. Дети обязаны родителей содержать. Обязаны, я в передаче видела.
— Обязаны, — согласилась Ира. — Восемьдесят седьмая статья Семейного кодекса. Трудоспособные совершеннолетние дети обязаны содержать нетрудоспособных нуждающихся родителей. Дети — это Серёжа и Гена. Взыскивается через суд, с каждого своя доля, и учитывается всё их имущество. Я вам не дочь. Невестки в этой статье нет.
— Ты живёшь с моим сыном.
— Живу. Это не родство. Есть ещё статья про пасынков и падчериц — но я вам и не падчерица.
— А квартира?
— А квартира моя. По наследству, от мамы. Тридцать шестая статья: такое имущество в браке общим не становится и при разводе не делится. Вы у меня не прописаны и живёте с моего согласия. Согласие я могу отозвать. Не съедете — пойду в суд с иском о выселении и выиграю его.
Свекровь села на табурет.
— Ты нас выгоняешь.
— Я вас не выгоняю. Я говорю, что могу.
— Ты, значит, всё изучила.
— Я три года ваши бумаги вожу. Волей-неволей изучишь.
Виктор Степанович стоял в дверях, опираясь на палку. Он в последнее время путал дни, но сейчас смотрел ясно.
— Тома, помолчи.
— Витя, ты слышал, что она сказала?
— Слышал. Она сказала, что не дочь. Так она и не дочь.
Потом стало тихо, и тишина оказалась хуже крика.
Тамара Николаевна перестала здороваться. Готовила себе отдельно, на маленькой сковородке, и мыла эту сковородку сразу же, демонстративно, чтобы никто не подумал, будто она чужой посудой пользуется. Свёкор здоровался, но коротко.
Настя первой перестала играть в эту игру. Раньше она молча носила деду чай и убирала со стола за всеми. В субботу поела, помыла свою тарелку и ушла в зал.
— Настя. А со стола?
— Баб Том, я своё убрала.
— Вот они, современные.
— Ага, — отозвалась Настя из зала. — Ужас какой.
Сергей взорвался в воскресенье. Не на мать. На Иру, в спальне, шёпотом, чтобы за стенкой не слышали, и от этого шёпота было противнее, чем от ора.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты семью разрушаешь. Из-за справок. Из-за каких-то справок, Ир.
— Из-за справок.
— Мать плачет.
— А я где, Серёж? Я в этой квартире где? Я на кухне, между пятью и семью утра.
— Ну извинись перед ней. Тебе жалко?
Ира выключила лампу и легла.
— Слушай сюда. Или ты завтра садишься с матерью и при мне говоришь: мама, Ира вашими делами больше не занимается, ими занимаюсь я или наёмный человек. Или ты снимаешь им жильё. Или в конце августа снимаю я, и не им.
— Ты меня шантажируешь.
— Я называю условия. Это разные вещи.
Сергей не сказал ничего ни завтра, ни послезавтра.
Двенадцатого он принёс пакет и пять тысяч.
В пакете была курица, творог и две банки огурцов из Захарова. Деньги лежали сверху, под ручкой, тремя бумажками.
— Мать передала.
Ира вытерла руки полотенцем.
— Мать передала или ты купил, а сказал, что мать?
— Какая разница.
— Большая. Она извинилась?
— Ир, ну она человек старой закалки, ей это тяжело.
— Понятно. — Ира взяла деньги, сложила пополам и убрала в карман халата. — Тогда это не гостинец. Это за июнь. Тринадцать выездов, я считала. По самой низкой ставке вышло бы двадцать шесть тысяч. Скажи ей, что я взяла в счёт.
Сергей посмотрел на неё так, будто впервые увидел.
— Ты что, серьёзно?
— Абсолютно. Курицу оставь, творог унеси, он кислый.
Люся въехала в комнату Насти шестнадцатого, в Ирину вторую смену.
Ира вернулась в десять вечера. В прихожей стояла клетчатая сумка на колёсиках. На двери Настиной комнаты висел приклеенный скотчем лист А4 с расписанием, написанным круглым почерком: «9.00 — водичка, 9.30 — прогулочка, 12.00 — обед, 15.00 — бумажечки».
Настины коробки с учебниками стояли теперь в коридоре, у обувницы.
Сама Настя сидела на кухне и ела макароны прямо из кастрюли.
— Мам, я к Даше уеду. Я так не могу.
Ира прошла в зал. Тамара Николаевна смотрела телевизор.
— Кто в Настиной комнате?
— Люся. Пару ночей поживёт, ей ехать далеко, а у нас завтра нотариус.
— Какой нотариус?
— Не твоё дело. Ты же уволилась.
Ира постояла. Потом вынесла из коридора коробки, отнесла к себе в спальню и поставила у стены.
— Тамара Николаевна. До первого августа. Коммуналка за неё — с вас, две тысячи.
— Господи, какая ты жадная стала.
— Я не жадная. Я считаю.
Виктор Степанович пришёл к ней сам, в понедельник утром, когда все спали. Сел на табурет, положил палку поперёк колен.
— Ир. Ты у нас грамотная. Скажи, а что такое пожизненное содержание с иждивением?
Ира варила себе кашу.
— Это когда вы отдаёте недвижимость человеку, а он обязуется содержать вас до конца. Собственность переходит сразу, обременение остаётся. Снять его потом можно, если бумаги подпишете.
— А хорошо это или плохо?
— Смотря с кем.
Свёкор помолчал.
— Люся говорит, дом продавать надо быстро, а то налог.
— Виктор Степанович, спросите у Людмилы Аркадьевны. Я по бумагам больше не работаю.
Он посидел ещё немного, встал и ушёл, стуча палкой по линолеуму.
Настя нашла бумаги двадцать третьего. Полезла под кровать в своей же комнате за зарядкой и вытащила файл.
— Мам, глянь.
Копия доверенности. Удостоверено нотариусом семнадцатого июля. Виктор Степанович уполномочивает Мурашову Людмилу Аркадьевну продать за цену и на условиях по своему усмотрению жилой дом и земельный участок в селе Захарово. Получать деньги. Подписывать передаточный акт.
Второй лист — нотариальное согласие супруги. Подпись: Т. Н. Королёва.
Третий — распечатка объявления. Дом, шестьдесят один квадрат, двенадцать соток. Один миллион четыреста пятьдесят тысяч. Контактное лицо: Мурашов А. В.
— Мам, это же дедов дом. И за миллион четыреста?
— Сосед за такой же в прошлом году два шестьсот взял.
— А Мурашов кто?
— Сын её, наверное. Или муж. Сама себе она продать не может, закон не даёт. А родне — пожалуйста.
Ира сложила листы обратно, убрала на полку. Потом зашла на сайт нотариальной палаты, вбила реестровый номер. Доверенность значилась действующей.
Три дня она молчала.
Настя спросила один раз:
— Мам, ты им скажешь?
— Скажу.
— Когда?
— Когда попросят.
Тамара Николаевна пришла двадцать шестого, вечером, и стояла в дверях спальни, держась за косяк.
— Ир.
— Да.
— Она карточку Витину взяла. Говорит, за газ платить удобнее. И задаток уже получила, тридцать тысяч, а нам не отдала — говорит, на расходы. И прописаться просится, на месяцок.
— Так.
— Ир. — Свекровь сглотнула. — Помоги.
Ира сидела на кровати и не встала.
— На каких условиях?
— Что?
— Я спрашиваю условия. Вы всегда просили без условий, потому что уважение. Теперь спрашиваю я.
Тамара Николаевна открыла рот и закрыла.
— Издеваешься?
— Нет. Записываю. — Ира взяла телефон. — Первое: Люся съезжает завтра. Второе: Настина комната освобождается до пятнадцатого августа, вы с Виктором Степановичем переезжаете на съём, Серёжа платит. Однушка в этом районе — двадцать четыре с половиной. Третье: вы при Серёже говорите вслух, что я вам ничего не должна. Не про уважение, не про закалку. Вслух и словами.
— А если не скажу?
— Тогда завтра ищите юриста. Пять тысяч консультация, к субботе, может, примут.
Свекровь простояла ещё секунд десять.
— Ладно. Ничего ты мне не должна. Довольна?
— Пока нет. При Серёже.
В нотариальную контору поехали втроём в понедельник, к семи утра, чтобы занять очередь у дверей. Люся два дня как уехала в Захарово — показывать дом покупателям.
Виктор Степанович всю дорогу молчал и держал палку двумя руками. Распоряжение об отмене доверенности он подписал в девять сорок. Тариф и услуги правового характера — две тысячи семьсот.
— Сведения вносятся в реестр сегодня же, — сказал нотариус ровным голосом. — Со следующего дня третьи лица считаются извещёнными. Но представителя лучше уведомить самим, письменно. И учтите: если по доверенности уже что-то подписано, это отдельный разговор.
— Подписано? — переспросила Ира.
Нотариус посмотрел в выписку.
— Договор на регистрацию не сдан. По этому объекту сведений нет.
Свёкор выдохнул.
В коридоре, у кулера, он сказал:
— Вор должен сидеть в тюрьме.
— Виктор Степанович, она пока не вор. Она пока никто. Вы ей сами всё подписали.
— Подписал, — согласился он. — Дурак старый.
Заявление в полицию по поводу тридцати тысяч написали в тот же день. Карточку заблокировали через горячую линию, стоя на крыльце.
Люся приехала в шесть вечера, с тортом.
— Тамарочка Николаевна, золотко, я вам покупателей нашла, они торопятся. Вы завтра бумажечку возьмите, а Виктор Степанович пусть отдыхает, я сама всё.
Она уже разувалась. Уже ставила коробку на тумбу. Уже говорила про какую-то доплатку, которая пропадёт, если тянуть.
Тамара Николаевна вышла в прихожую и встала рядом с Ирой. Плечом к плечу, в узком коридоре, где двоим было тесно.
— Люсь.
— Что, золотко?
Свекровь взяла с пола её клетчатую сумку и выставила за порог.
— Вот твоя сумка. Дальше сама.
— Тамарочка, вы чего? Мы же с вами как родные.
— Дальше сама, я сказала. И торт забери, Витя сладкое не ест.
Люся ещё стояла на площадке и говорила про потраченное время, про бензин, про то, что она к ним со всей душой. Потом сказала другим голосом, без уменьшительных, что они ещё пожалеют, и пошла вниз, стуча колёсиками по ступенькам.
Тамара Николаевна закрыла дверь на два оборота и постояла лбом к дверному полотну.
— Ир.
— Да.
— Ты же знала. Ты неделю знала.
— Три дня.
— Три дня. — Свекровь повернулась. — А сказала бы сразу — и задатка бы не было.
— Не было бы.
— И ты молчала.
— Молчала.
Они посмотрели друг на друга.
— Ну и стерва ты, — сказала Тамара Николаевна без злости, устало.
— Возможно.
Однушку Серёжа снял на Свободы, в двух остановках, за двадцать четыре с половиной плюс коммуналка. Задаток Люся не вернула. Участковый посмотрел бумаги и сказал: отношения гражданско-правовые, идите в суд, госпошлина четыре тысячи, месяцев шесть-семь. Виктор Степанович махнул рукой.
Дом в Захарове стоит непроданный. Тамара Николаевна теперь говорит, что торопиться некуда.
Настя вернулась от подруги двадцать девятого, доедала макароны из кастрюли и щёлкала телефоном.
— Мам, я тридцать первого поеду. Билет взяла.
— Так каникулы до сентября.
— Ну да. — Она пожала плечами. — В общаге поживу. Там нормально.
Сергей приходил в одиннадцать, ел стоя и ложился молча. Извинений он так и не сказал, зато купил в спальню новый светильник и сам его прикрутил.
Ира зашла в Настину комнату в девять вечера.
Сняла с двери приклеенный скотчем лист с расписанием, свернула вчетверо, бросила в мусорный пакет. Стянула с кровати чужое бельё, сунула в машинку, поставила на шестьдесят. Открыла шкаф, вынула забытую на плечиках бежевую кофту, положила её в тот же пакет и вынесла к мусоропроводу.
Вернулась. Достала из-под кровати коробки, вытащила учебники, расставила по полке корешок к корешку, как стояли раньше.
На двери от скотча остались две серые полосы. Ира намочила тряпку, потёрла. Клей не отходил, скатывался под пальцами в мелкие липкие катышки. Она соскребала их ногтем, один за другим, пока дверь не стала гладкой.
