Инна поставила чемодан у порога и улыбнулась так, будто привезла хорошую новость.
— Я решила вернуться, — сказала она тоном человека, который сообщает о повышении зарплаты.
Андрей стоял в дверях кухни, держа в руке кружку с остывшим чаем. Посмотрел на чемодан. Потом на Инну. Потом снова на чемодан, будто тот интересовал его больше.
— Поздно. Я вчера подал на развод.
Она засмеялась. Коротко, как смеются над неудачной шуткой.
— Андрей, хватит. Давай поговорим нормально.
— Я нормально. Документы у юриста. Чай будешь?
Инна открыла рот и закрыла. Потом села на табуретку в прихожей, не снимая пальто. Чемодан стоял рядом, и колёсико медленно поворачивалось на неровном полу.
Но это конец. А начиналось всё полгода назад.
В марте Инна стала задерживаться после работы. Стоматология, где она работала администратором, закрывалась в семь, но Инна возвращалась к девяти, пахнущая чужими духами и рестораном.
Андрей не спрашивал. Тридцать лет вместе научили его различать, когда вопрос нужен, а когда он только ускорит то, что и так случится.
— Ты бы хоть рубашку сменил, — сказала Инна однажды утром, глядя, как он собирается на вызов. — Вечно в этой спецовке. Люди подумают, что я за дворника замужем.
— За электромеханика, — поправил Андрей. — Дворники не чинят лифты.
— Разница небольшая.
Она произнесла это легко, между глотком кофе и взглядом в телефон. Так говорят вещи, которые давно думают. Андрей промолчал, застегнул куртку и вышел.
В апреле появилось имя. Вадим. Управляющий мебельным салоном на Ленинском. Инна упоминала его сначала через работу: салон заказал у их стоматологии корпоративное обслуживание, Вадим приходил подписывать договор, остался на кофе.
— Интересный человек, — сказала Инна за ужином. — Ездит на новом кроссовере, костюм всегда с иголочки. И разговаривать умеет, не только про подшипники и тросы.
Андрей ел борщ. Борщ был хороший. Он решил сосредоточиться на борще.
К маю Инна уже не скрывала раздражение. Квартира казалась ей тесной, отпуск в Анапе — скучным, а сам Андрей чем-то вроде мебели, которую жалко выбросить, но стыдно показать гостям.
— Ты понимаешь, что мне пятьдесят четыре? — спросила она однажды ночью, сидя на краю кровати. — Что я хочу пожить нормально? Красиво?
— А сейчас некрасиво?
— Сейчас никак, Андрей. Просто никак.
Он лежал в темноте и смотрел в потолок. В потолке была микротрещина, он знал о ней третий год и всё собирался зашпаклевать.
В июне Инна собрала вещи. Не скандально, не с криком. Аккуратно сложила два чемодана, вызвала такси и сказала у двери:
— Мне нужно пожить отдельно. Подумать.
Андрей стоял в коридоре, и руки его висели вдоль тела, как у человека, который не знает, куда их деть.
— Подумать — это к Вадиму?
Инна вздохнула с видом человека, уставшего объяснять очевидное.
— Андрей, не начинай. Я просто хочу понять, чего хочу от жизни.
— Понятно.
— Ты же никуда не денешься, — добавила она уже из лифта, и двери закрылись раньше, чем он успел ответить.
Эта фраза потом стояла у него в голове, как гвоздь в ботинке. «Никуда не денешься». Не просьба, не вопрос. Констатация. Как «вода мокрая» или «зимой холодно».
Первые две недели Андрей звонил. Не каждый день, но через день точно. Спрашивал, как она устроилась. Инна снимала квартиру на Профсоюзной, и Андрей однажды привёз ей забытую коробку с зимними сапогами, потому что она попросила.
— Спасибо, — сказала она у подъезда, не приглашая зайти. За её спиной в домофон позвонили, и мужской голос произнёс что-то неразборчивое. Инна нажала кнопку.
Андрей поехал домой. По дороге починил застрявший лифт в доме на Кутузовском, потому что диспетчер позвонила и сказала, что ближайший мастер будет через два часа, а внутри пожилая женщина с собакой.
В июле он ещё раз привёз ей вещи: книги из шкафа и блендер. Инна выглядела хорошо. Новая стрижка, загар, серёжки, которых он раньше не видел.
— Спасибо, Андрюш. Ты золото.
Золото. Удобное, тихое, всегда под рукой. Можно положить на полку и доставать, когда нужно.
В августе позвонил сын. Кирилл жил в Калуге, работал программистом и в семейные дела обычно не лез.
— Пап, я слышал, у вас с мамой перерыв.
— Можно и так назвать.
— Она живёт с этим Вадимом. Ты в курсе?
Тишина. Андрей сидел на балконе, и закат окрашивал крыши домов напротив в цвет ржавчины.
— В курсе.
— И ты ей вещи возишь?
Кирилл сказал это без злости, но с тем особым удивлением, с каким взрослые дети смотрят на глупости родителей.
— Возил, — ответил Андрей. — Больше не буду.
Он повесил трубку и долго сидел, глядя на закат. Потом встал, убрал со стола тарелку, вымыл кружку и вытер руки полотенцем с вышитой надписью «Лучшему мужу». Инна подарила его лет десять назад. Андрей сложил полотенце и положил в пакет для выноса.
С этого дня он перестал звонить. Инна написала через неделю: «Ты обиделся?» Он не ответил. Написала через две: «Андрей, ты как ребёнок». Не ответил.
В сентябре он перекрасил стены в спальне. Был там один оттенок, который Инна выбирала пять лет назад, «пыльная роза» или как-то так. Андрей покрасил в белый. Стало просторнее.
Диспетчер Люда на работе спросила:
— Андрей Палыч, вы похудели?
— Борщ сам себя не сварит, — ответил он. — А когда варишь сам, порции честные.
Он действительно научился готовить. Не ресторанно, но съедобно. Гречка у него получалась лучше, чем у Инны, потому что он не жалел масла.
А у Инны жизнь с Вадимом оказалась не такой, как выглядела из окна мебельного салона.
Вадим не был плохим человеком. Просто он жил так, как привык: ужинал с партнёрами три раза в неделю, ездил на переговоры в выходные и считал, что если женщина живёт в его квартире, то быт — её территория.
Инна, привыкшая к тому, что Андрей чинил всё, от крана до розетки, обнаружила, что Вадим при поломке вызывает мастера. А мастер приходит через три дня. И счёт оплачивает пополам.
— Я думала, ты мужчина, — сказала она ему однажды, когда потёк кран на кухне.
— Я управляющий мебельным салоном, — ответил Вадим, не отрываясь от ноутбука. — А не сантехник.
Фраза была знакомой. Только теперь она звучала иначе.
В октябре Инна поссорилась с Вадимом из-за отпуска. Он хотел в Стамбул с друзьями, она хотела вдвоём в Сочи. Поехал в Стамбул. Она осталась в пустой квартире, где капал кран и пахло чужим одеколоном, который уже не казался таким приятным.
Позвонила подруге Лене.
— Лен, я, кажется, совершила ошибку.
— Кажется или совершила?
— Совершила.
— Так вернись к Андрею. Он же тебя ждёт.
Инна помолчала. Ей нравилась эта мысль: Андрей ждёт. Сидит в их квартире, в своей спецовке, и ждёт, потому что куда он денется. Это было привычно, как коврик у двери и запах борща.
— Вернусь, — сказала она. — После праздников. Пусть немного поскучает ещё.
Она вернулась в ноябре.
Собрала вещи, пока Вадим был на работе. Оставила записку на столе: «Спасибо за всё. Не звони». Вызвала такси.
В такси поправила причёску в зеркальце и подумала, что надо бы купить Андрею что-нибудь. Торт, например. Нет, он не любит сладкое. Пиво? Пошло. Ладно, обойдётся. Главное, что она возвращается. Это и есть подарок.
Она поднялась на третий этаж, позвонила в дверь. Замок щёлкнул. Андрей открыл. В коридоре пахло свежей краской и гречневой кашей.
И вот тут мы вернулись к началу.
Инна сидела на табуретке в прихожей. Пальто она так и не сняла.
— Андрей, это глупо. Какой развод? Мы тридцать лет вместе.
— Двадцать девять, — уточнил он. — Последний год ты была в другом месте.
— Я вернулась! Я здесь! Что тебе ещё нужно?
Он поставил кружку на полку. Спокойно, как ставят деталь на место после ремонта.
— Мне ничего не нужно, Инна. Уже.
— Ты мстишь.
— Нет. Я починил то, что сломалось. Только не лифт на этот раз.
Она посмотрела ему в лицо, ища что-то знакомое: обиду, злость, тоску. То выражение, с которым он стоял в коридоре в июне, когда она уезжала. Но лицо Андрея было спокойным и совершенно чужим.
— Хватит обижаться, — сказала она тише. — Давай начнём сначала.
— Я уже начал. Без тебя.
Инна встала. Взялась за ручку чемодана. Колёсико снова скрипнуло по полу.
— Ты пожалеешь, — сказала она у двери.
— Возможно. Но это будут мои проблемы.
Дверь закрылась. Андрей постоял, глядя на коврик у порога. Коврик он тоже поменял, старый был с продавленным следом от её туфель. Потом вернулся на кухню и доел гречку.
