— Кондрат, ты чего впотьмах сидишь?
Тимур бросил ключи на обувную полку у самого порога. Смену на кровле свернули рано из-за ледяной крупы.
Из дальней комнаты не донеслось ни звука. Только еле слышно скрипнула половица.
Тимур сбросил рабочую куртку и шагнул вглубь квартиры. Фанерная дверь в детскую была прикрыта.
Возле холодной батареи сидел трехлетний Кондрат. Мальчик поджал босые пятки под застиранные колготки и сжимал в кулаке деревянного медведя. Заводной механизм на игрушке давно замер на нуле.
— Папка? — тонко пискнул ребенок, щурясь от света из прихожей.
— Я, сынок. Где мать?
Мальчишка шмыгнул носом и ткнулся лицом в отцовские колени.
— Мама велела тихо сидеть. Сказала, мишка два раза прозвенит, и она придет.
— Давно ушла?
— Утром еще. Я мультик смотрел, потом кушать захотел. Сухарик нашел под шкафом. Холодно, пап.
Тимур прикоснулся к пальцам сына. Ручки были ледяными, коленки посинели от сквозняка. На мальчике была лишь тонкая майка с оторванной пуговицей.
Тимур подхватил Кондрата на руки и понес на кухню.
В холодильнике нашлись только банка кислых огурцов да засохший край батона.
Тимур достал пачку овсяных хлопьев, плеснул в ковш молока и зажег конфорку. Пока каша закипала на медленном огне, на лестничной площадке послышались торопливые шаги.
В приоткрытую дверь тамбура заглянула соседка Полина с коляской.
— Тимур, дома? — позвала она вполголоса.
— Дома, Полина. Заходи.
Соседка переступила порог, поправляя шерстяное одеяльце на руках.
— Слава богу! Я уже участковому звонить порывалась! Кондрат с часу дня в стенку кулачками колотит. Плачет, зовет, сердечный!
— С часу дня?
— Вот тебе крест! Твоя Олеся в половине первого из подъезда выпорхнула. Надушилась так, что на трех этажах духами несло, сапоги на шпильках нацепила и в такси прыгнула.
Я навстречу шла, крикнула ей: «Ты дитё куда дела?». А она мне через плечо: «Не твое дело, соседка, я на часок по делам!».
— Часто она так уходит?
— Да почитай через смену, как ты на высотку уезжаешь! Думаешь, я за стеной не слышу? Скандалить не хотела, думала, девка молодая, перебесится. А сегодня пацан четыре часа надрывался без продыху!
— Спасибо, Полина. Я всё понял.
Соседка сочувственно покачала головой и прикрыла створку.
Тимур накормил сына горячей овсянкой, укутал в шерстяное одеяло и уложил в кровать. Измученный слезами ребенок уснул за пару минут, крепко сжимая игрушку.
Олеся ввалилась домой в начале восьмого вечера.
Она шумно стряхнула снег со светлой дубленки, держа в руках блестящий глянцевый кулек с логотипом парфюмерного бутика.
— Ой, а ты чего так рано приперся? — звонко бросила она, скидывая сапоги прямо на придверный половик.
Тимур стоял в дверном проеме кухни, не двигаясь с места.
— Где была?
— В торговом центре с девчонками. Скидки сумасшедшие начались! Глянь, какую помаду отхватила, последний тон забрала!
Она сунула руку в кулек и показала золотистый колпачок.
— Ты пацана заперла одного. На семь часов.
Олеся перестала улыбаться. Лицо ее мигом сделалось колючим.
— И что ты трагедию на пустом месте раздуваешь? Газ перекрыт, окна на защелках. Что с ним сделается в четырех стенах?
— Ему трех лет нет, Олеся! Он сухари из-под тумбы выковыривал! Плакал так, что соседи полицию вызывать хотели!
— Подумаешь, поплакал немного! Для легких полезно! Я с ним целыми сутками сижу, как привязанная!
Ты на стройке с мужиками лясы точишь, а я молодость хороню! Имею я право хоть раз в неделю воздухом подышать?
— Полина говорит, ты через день хвостом крутишь, как только я за порог.
Олеся презрительно искривила рот.
— Нашел кого слушать! Завистливая клуша из сороковой квартиры! Я мать, мне лучше знать, как собственного ребенка растить!
— Ты не мать, — сказал Тимур.
— Ты вертихвостка. Завтра подаем на развод.
Олеся замерла посреди прихожей. Глаза ее недобро блеснули.
— Чего? Развод? Из-за того, что опоздала к ужину?
— Кондрат остается со мной. Собирай сумку и катись к матери в пригород.
На секунду на ее лице мелькнуло замешательство, но тут же сменилось наглой ухмылкой.
— Размечтался! Сына он заберет! Ты законы знаешь, кровельщик? Суд всегда оставляет маленького ребенка с матерью! Хоть расшибись в лепешку!
— Посмотрим, кому поверят.
— Хочешь пацана себе оставить? — Олеся шагнула вперед и уперла кулак в бедро.
— Квартиру перепишешь и кроссовер отдашь, тогда не пикну!
Тимур глянул на нее в упор, не веря собственным ушам.
— Ты ребенка на метры вымениваешь?
— А ты как думал? Я на эту двушку три года лучших потратила! Хочешь растить сына в одиночку — плати отступные.
Квартиру на меня, кроссовер мне, и еще кругленькую сумму на первое время подкинешь, чтоб я не бедствовала.
Оформлю бумагу, что не возражаю. А заартачишься — увезу малого к мамке в деревню, будешь по праздникам через забор на него глазеть!
— Пошла вон отсюда, — оборвал Тимур.
— Сама уйду! У Люськи переночую. А ты думай до утра, папочка! Завтра жду звонка с согласием!
Она сгребла косметику и выскочила на площадку, громко стуча каблуками по ступенькам.
Эту двухкомнатную квартиру Тимуру оставил дед за два года до свадьбы. Олеся к ней не имела никакого отношения.
Машину Тимур брал сам и выплачивал с тяжелых высотных заказов. Отдавать жилье вымогательнице он не собирался, но оставлять сына с такой матерью было нельзя.
Утром Тимур спустился в каморку к коменданту дома Кузьмичу.
— Кузьмич, выручай. Мне нужны записи с камеры над подъездом за последний месяц.
— А что стряслось, парень? — удивился седой старик, откладывая разводной ключ.
— Жена ребенка бросает одного. Улики собираю.
Кузьмич нахмурился и пододвинул стул к монитору.
— Вот ведь пройдоха! Я и сам замечал, как она в обед налегке упархивает, а возвращается потемну. Давай флешку, сейчас скину.
На видеозаписях всё открылось поминутно: Олеся выходит из подъезда в полдень, возвращается около восьми вечера.
Семь долгих загулов за последние три недели. Ни разу рядом не было ни коляски, ни ребенка.
В полдень на столе зазвонил телефон. Пришло голосовое сообщение от Олеси.
Тимур нажал воспроизведение на громкой связи.
— Ну что, созрел? — звенел из динамика ее резкий голос.
— Если квартиру по-хорошему не отдашь, я на алименты подам по полной! Будешь до седых волос на меня батрачить!
И вообще, я подумала: ты мне еще каждый месяц будешь кругленькую сумму приплачивать! За то, что я тебе дитё уступаю! Шевелись давай, пока я добрая!
Тимур сохранил звуковой файл на рабочий накопитель.
Следом поднялась соседка Полина с исписанным листком бумаги.
— Вот, Тимур, я своей рукой всё изложила. Числа записала, часы, когда малец за стенкой кричал. Подпись моя, соседка с третьего этажа тоже подписала. Если надо будет — везде подтвердим.
— Спасибо, соседка. Век не забуду.
Олеся заявилась через день, прихватив с собой мать, Тамару Гавриловну.
Теща с порога пошла в атаку, швырнув берет на тумбу:
— Ты что это выдумал, зятек? Дочь мою на мороз выставить вздумал? Да мы тебя по инстанциям затаскаем!
Ребенка он отнять решил! Где это видано, чтоб у матери живой родного сына забирали?
— Говорите тише, — осадил Тимур.
— Кондрат только уснул.
— А мне плевать, кто там спит! — перебила Олеся.
— К нотариусу когда едем? Или думаешь, я шутки шучу? Если жилье не перепишешь, я скажу кому надо, что ты руку поднимал!
— Закрой рот, — оборвал Тимур.
— А вот и не закрою! Суд матерям безоговорочно верит!
Тимур взял с комода телефон и нажал пуск.
Из динамика на всю прихожую разнесся ее собственный визгливый голос:
«…ты мне еще каждый месяц будешь кругленькую сумму приплачивать! За то, что я тебе дитё уступаю! Шевелись давай, пока я добрая!..»
Теща осеклась на полуслове и вытаращила глаза на дочь.
— Олеся… Ты что, спятила? Ты такое говорила?
Олеся пошла багровыми пятнами:
— Ты меня записывал, гад?
— Записывал, — подтвердил Тимур.
— И видео с камер за месяц скопировал, где ты шляешься, пока трехлетний пацан голодный воет.
И свидетельства жильцов из нашего подъезда у меня на руках. Хочешь скандала? Я прямо сейчас наряд вызываю и оформляю оставление в опасности.
Олеся сжала зубы, глядя на телефон:
— Да кому твои бумажки нужны!
— Всем нужны, — ответил Тимур.
— И участковому, и судье. Попробуй только сунуться — сразу узнаешь, каково за решеткой сидеть за торговлю родным сыном. Вещи твои в двух дорожных сумках у порога. Забирай и проваливай.
Теща первая подхватила тяжелую сумку:
— Пошли отсюда, дура набитая… Доигралась со своими помадами!
— Подавитесь вы оба! — выплюнула Олеся, пятясь к двери.
— Посмотрим, как ты взвоешь, когда малой заболеет! Сам приползешь просить, чтоб вернулась!
— Не приползу. Дверь закрой с той стороны.
Створка захлопнулась. Тимур тут же провернул замок и вставил в замочную скважину запасную сердцевину, которую купил с утра в хозяйственном. Старые ключи больше не подходили.
Развод прошел без лишней грязи.
Увидев подшитые заявления соседей, видеозаписи коменданта и расшифровку телефонных торгов за ребенка, Олеся на первое же заседание прислала отказ от претензий на проживание сына.
Гордость не позволила ей выглядеть вымогательницей на глазах у чужих людей, да и страх перед реальной статьей быстро остудил пыл.
Судья оставила Кондрата с отцом, назначив матери копеечные алименты.
Прошло восемь месяцев.
Лето выдалось сухое и теплое. Кондрат пошел в ведомственный садик при строительном комбинате.
Мальчишка окреп, перестал вздрагивать от резких звуков и по вечерам деловито помогал отцу крутить гайки на детском велосипеде.
В субботу днем Тимур менял колесо на кроссовере во дворе. Кондрат крутился рядом, перепачкав нос мазутом.
Экран телефона в кармане комбинезона вспыхнул входящим сообщением от Олеси:
«Мать приболела, денег в деревне нет вообще. Ты бы хоть на сапоги мне подкинул, а то хожу как ободранная. Имеешь совесть? Я все-таки сына тебе родила!»
Тимур прочитал строчки, усмехнулся и смахнул уведомление в архив.
— Пап, гляди, я сам болт закрутил! — звонко крикнул сын, поднимая перепачканную ладошку.
— Молодец, мастер, — улыбнулся Тимур, потрепав мальчишку по вихрам.
— Сейчас руки помоем и пойдем за мороженым.
Солнце припекало сквозь ветви старых тополей, и во дворе пахло свежей смолой и бензином. Жизнь шла своим чередом.
