— Теща, ты опять со своим ключом прешься?
Я застыла на пороге кухни, так и не опустив пакет с молодой картошкой на пол. Воздух в квартире пах горелым луком и чем-то солоновато-металлическим.
Вадим стоял у раковины и методично смывал кровь с костяшек правой руки. Белая керамика покрывалась розовыми разводами.
А на полу, зажавшись в угол между холодильником и мусорным ведром, сидела моя Лена. Моя умница, с красным дипломом и тихим, уживчивым характером. Она прижимала к лицу скомканное кухонное полотенце. Полотенце стремительно пропитывалось алым.
— Мама, закрой дверь, — проглушила Леночка сквозь ткань. — Я просто поскользнулась.
— О кулак моего зятя? — спросила я ледяным тоном.
— Галина Степановна, вы не вовремя, — Вадим вытер руки бумажным полотенцем, смял его и бросил прямо в Лену. — Елена истерику устроила на ровном месте. Довела.
Он поправил манжеты своей дорогущей рубашки. Взглянул на часы.
— Мне на встречу пора. Уберите тут за ней.
Вадим шагнул мимо меня. От него пахло дорогим парфюмом и абсолютной, непробиваемой безнаказанностью. Хлопнула входная дверь. Я медленно опустила пакет на пол. Картошка раскатилась по идеальному ламинату.
— Вставай, дура.
Я рывком подняла дочь за здоровое плечо. Полотенце упало. Нос был явно сломан, а под левым глазом уже наливалась фиолетовая чернота.
— Мамочка, не надо, он просто устал на работе, — затараторила Ленка, отворачиваясь. — У него стресс.
— Стресс? — я схватила ее за подбородок. — Ты в зеркало на свой стресс посмотри! Как давно, Лена?
Она замолчала. Закусила окровавленную губу. Смотрела в пол.
— Говори! — рявкнула я. — Как давно он тебя лупит?!
— Десять лет, — прошептала она.
Воздух выбило из легких. Десять лет. С самой свадьбы. А я-то думала, почему моя Леночка вечно ходит в водолазках, даже если на улице прошлое лето плавило асфальт. Почему она постоянно «падает с велосипеда» или «ударяется о дверцу шкафа».
— Почему ты молчала?!
— А ты что говорила перед ЗАГСом?! — вдруг взорвалась она. — Ты же сама учила! Семью надо сохранить любой ценой! Бабий крест — терпеть! Что скажут соседи, если я через полгода разведена буду?!
Меня словно хлестнули по щекам. Это правда. Я сама внушала ей эти гнилые установки. Я сама твердила, что Вадик — выгодная партия, перспективный юрист.
— Сколько раз? — сухо спросила я.
— Три сотрясения. В позапрошлом году ребро треснуло, — монотонно перечисляла Елена, глядя в окно. — Я к платным врачам ездила. Он деньги давал.
— Квартира чья?
— В ипотеке.
— На ком?
— На мне, — она всхлипнула. — А первоначальный взнос, четыре миллиона, это бабушкино наследство.
— А доля Вадима?
— Половина. Он же поручитель. Он из своей зарплаты платит…
Я прошла в ванную, намочила холодной водой чистое полотенце. Вернулась и прижала к ее лицу. В голове пульсировала кристально ясная, жестокая мысль. Просто так уйти я ему не дам. Полиция? Штраф в пять тысяч рублей по статье за побои. Развод? Распил квартиры, в которую вложены мои деньги и мамина дача.
Нет. Вадим Николаевич поплатится по другому тарифу.
Вечером Ленка уснула на диване, напившись обезболивающих. Я осталась. Сказала Вадиму по телефону, что у дочери давление скачет, буду дежурить.
Вадик приехал поздно. Заперся в кабинете, даже не спросив, как жена. Я ждала, пока он пойдет в душ. Шум воды — лучший таймер для обыска.
Я зашла в его кабинет. Дорогая мебель, кожаное кресло. Включенный ноутбук. Я дернула мышку — пароля не было. Вадим слишком самонадеян, чтобы прятать свои дела в собственном доме.
На столе лежал его второй телефон. Экран мигнул, высветив уведомление. Я смахнула пальцем.
Дом почти достроен. Завтра отвозим залог 2 800 000 руб. — 21:14
Скучаю по тебе, мой лев. Как там твоя клуша?
Номер записан как «Шиномонтаж».
«Значит, дом строим? Втайне от жены?» — подумала я.
Я начала открывать ящики стола. Заперто. Я взяла пилочку для ногтей со столика Лены и вскрыла хлипкий замок нижнего ящика за полминуты. Там лежали папки. Договоры, какие-то левые расписки. А на самом дне — тяжелый металлический бокс. С кодовым замком.
Я прищурилась. Код? Год рождения его матери? 1968. Не подходит. Год их свадьбы? Нет. Дата рождения «Шиномонтажа»?
Я снова взяла его телефон. Пролистала переписку с «Шиномонтажом». «С днем рождения, малышка! Тебе сегодня 28!». Отправлено в мае прошлого года. Значит, 1995.
Щелчок. Бокс открылся.
Внутри лежали плотные пачки наличных. Пятитысячные купюры, перетянутые резинками. Я быстро пересчитала пачки. Восемь штук. В каждой примерно по пятьсот тысяч. Четыре миллиона рублей. Неучтенные, спрятанные от официального брака деньги. Те самые, на залог за дом для любовницы.
Шум воды в ванной стих.
Я сгребла все пачки в подол своей кофты. Бокс захлопнула и задвинула обратно в ящик. Через секунду я уже была на кухне и запихивала деньги на дно своего объемного шоппера, прямо под грязную картошку.
Утро началось с грохота.
Дверь спальни распахнулась так, что ручка пробила в стене дыру. Вадим влетел в комнату, красный, со вздутыми венами на шее.
— Где деньги?! — заорал он.
Лена подскочила на кровати, испуганно хлопая заплывшим глазом.
— Какие деньги, Вадик?
Он подлетел к ней и замахнулся. Я вышла из кухни и спокойно сказала ему в спину:
— Опусти руку, зятек.
Он резко обернулся. Взгляд метнулся ко мне.
— Вы взяли?! — Вадим шагнул в мою сторону. — Вы охренели, старая сука?! А ну быстро вернула! Там чужие бабки! Если я их сегодня не сдам, меня в бетон закатают!
— Какие бабки, Вадим Николаевич? — я демонстративно отпила кофе из кружки. — Ты о чем? Тебе приснилось.
— Я вызову полицию! — завизжал он, хватаясь за телефон.
— Вызывай, — кивнула я. — Пусть приедут. Заодно посмотрят на лицо моей дочери. Заодно мы покажем им твои переписки. И заодно объяснишь налоговой, откуда у скромного юриста в тумбочке валялись четыре миллиона наличными. У тебя же официальный оклад восемьдесят тысяч?
Его рука с телефоном замерла в воздухе. Он тяжело дышал, как загнанный кабан.
— Чего вы хотите? — прошипел Вадим, сузив глаза.
— Собираешься, едешь к нотариусу, — я поставила кружку на стол. — Прямо сейчас. Оформляешь дарственную на свою половину этой квартиры в пользу Лены. И собираешь манатки. Квартира останется нам.
— За половину квартиры вы отдадите деньги? — он сжал кулаки так, что побелели костяшки.
— Разумеется.
— Мама! — пискнула Леночка из спальни. — Что ты делаешь?! Не надо ссориться!
— Заткнись, Лена, — рявкнули мы с Вадимом в один голос.
Он зло сплюнул на пол.
— Поехали. Но если ты кинешь меня, теща, я вам обеим жизнь сломаю.
В кабинете нотариуса пахло пылью и старыми бумагами. Мы сидели в тишине целый час, пока помощница оформляла договор. Вадим нервно дергал ногой. Ленка тихо плакала в коридоре. Ей было жаль семью. Жаль своего тирана. Десять лет привычки быть жертвой не вытравляются за сутки.
— Распишитесь здесь и здесь, — нотариус пододвинула бумаги к Вадиму.
Он злобно чиркнул ручкой. Потом повернулся ко мне.
— Всё. Теперь вытаскивай бабки из сумки.
Мы вышли на улицу. Летнее солнце било в глаза. Вадим протянул руку, ожидая получить свой черный нал.
Я поправила ремешок шоппера на плече. Посмотрела ему прямо в глаза.
— Какие деньги, Вадик?
Его лицо вытянулось.
— Ты че, гнида старая, рамсы попутала? — он дернулся ко мне.
— Отойди, — спокойно сказала я. — Или я прямо сейчас звоню в полицию и пишу заявление об угрозе убийством. Побои Лены зафиксированы сегодня утром в травмпункте, пока ты спал. Дарственная у меня. У тебя нет ни квартиры, ни денег.
— Меня же убьют за этот долг! — вдруг сменив тон на отчаянный, взвыл Вадим. — Галина Степановна! Вы не можете так поступить! Вы оставили меня бомжом с долгами!
Я развернулась и пошла к остановке. Ленка семенила рядом, постоянно оглядываясь на бывшего мужа, который осел на бордюр, схватившись за голову.
— Мама, — голос Елены дрожал. — Мамочка, ты что наделала? Это же воровство! Ты его без копейки оставила… И квартира, и деньги. Так же нельзя! Он же живой человек, его и правда посадить могут, или партнеры покалечат! Как ты могла опуститься до такого?!
Я посмотрела на свою дочь. На ее сломанный нос. На черный синяк, который будет сходить еще три недели. На ее сутулые плечи женщины, которую били десять лет, пока она боялась осуждения.
Я нащупала в сумке тугие пачки купюр. На них я куплю Ленке хорошего психолога. И новую жизнь. А если Вадика покалечат его подельники — значит, так работает карма.
— Надо было бить сильнее, Вадик, — тихо сказала я в пустоту.
Дочь отшатнулась от меня, словно увидела дьявола, и заплакала в голос.
А вы тоже считаете, что я превратилась в чудовище, обокрав и уничтожив родного зятя?
