— Ты ремень генератора третий раз за неделю подтягиваешь, Миша! — крикнула с крыльца Валерия Наумовна.
— Думаешь, я ослепла на старости лет? Крутишься вокруг мотора, лишь бы в дом не заходить!
Михаил застыл возле распахнутого капота старенького фургона. В пальцах блеснул ключ на четырнадцать. Под сапогами шуршала рыжая листва боярышника. Ветер с огородов тянул горьким дымом сожжённой ботвы.
— Нормально тут всё с ремнём, — буркнул он, не поднимая головы.
— На холодную свистел. Вот и подтянул малость.
— Свистел у него, надо же! — тёща спустилась по дощатым ступенькам, поправляя ворот старой безрукавки.
— А бриться по воскресеньям у тебя отчего засвистело? Девять лет после смены заросший приезжал. А тут второй месяц гладкий ходишь. И мылом от куртки пахнет чужим, сладким.
Михаил глухо опустил инструмент на металлическое крыло. Спорить с матерью покойной жены он не умел никогда.
Всю жизнь провёл за баранкой на грузовой автобазе. Привык к мазуту, грохоту чугунных рессор и коротким матерным перекурам.
— Не выдумывайте, мама Лера, — негромко произнёс он.
— Я тебе сейчас покажу «не выдумывайте»! — Валерия Наумовна подошла вплотную, шаркая подошвами тёплых войлочных чуней.
— Ты мне в переносицу гляди, Михась. Я полезла в кабину за фонариком, в подполе картошку глянуть. А на полке что нашла?
Она выбросила вперёд сухую руку. На ладони лежал аккуратный белый платочек с вышитыми синими цветочками. Рядом лежала круглая жестяная коробочка мятных леденцов.
Михаил потемнел лицом. Насупился, пряча руки в карманы штормовки.
— Ну? — не отступала старуха.
— Регина сроду такие кружева не держала. У Регины всё яркое было, броское, чтоб издалека приметили. А это чьё бабье добро?
Имя погибшей дочки повисло в сыром воздухе. Прошло пять лет, но рана никуда не делась. Просто затянулась грубой коркой.
Валерия Наумовна смотрела строго, без слезы. Девять лет назад, когда Регина привела этого хмурого парня в дом, соседки шептались по углам.
Круглый сирота, детдомовский, за душой ни гроша. Из всего имущества — дерматиновый чемоданчик да койка в общаге автоколонны.
Родни у Михаила не водилось вовсе. Мать сгинула ещё до школы, отец затерялся где-то в Сибири. Парень рос волчонком, всегда ждал тычка в спину.
А Валерия Наумовна тогда молча поставила перед ним полную миску наваристых щей с мозговой костью. Отрезала ломоть хлеба и сказала как отрезала: «Ешь давай, пока не остыло. Бычиться потом будешь».
Она и стала ему матерью. Единственной за всю жизнь. Стирала просмоленные спецовки, пекла пирожки в дорогу, гоняла за мокрые ноги.
Когда пять лет назад чужой грузовик вылетел на мокром повороте в лоб машине Регины, мир рухнул для обоих.
Михаил тогда почернел, сутками не вылезал из боксов автобазы. Тёща сама ходила серая от горя, но приносила ему в гараж горячую картошку в эмалированной кастрюльке. Заставляла есть. Не давала сгинуть.
— Чего в землю уставился? — голос тёщи стал тише, но напора не убавилось.
— Четыре месяца кругами вокруг посёлка катаешься! До тополей доедешь, притормозишь у магазина, высадишь кого-то и ко мне катишь. С виноватой рожей. Будто у соседа дрова украл!
— Ничего я не крал, — глухо отозвался Михаил.
— Хуже делаешь! Забился в угол и сидишь бирюком. Ну? Как зовут-то её?
Михаил дёрнул плечом, скрипнув кожей старой куртки.
— Нелли, — нехотя выдавил он.
— В диспетчерскую перевели по весне. С путевыми листами сидит.
— Дальше говори. Не тяни кота за хвост.
— Тихая она, — Михаил вздохнул.
— Голос не повышает. Смену сдаёт — копейка в копейку сходится. В обед книжку достанет и читает в уголке.
— И чего прячешь человека по кустам? Стыдно со мной познакомить?
Михаил поднял на тёщу глаза.
— Неправильно это, мама Лера.
— Что тебе неправильно, голова садовая?!
— Всё! — не выдержал Михаил.
— Пять лет прошло, а я будто предатель последний. Регину предал. Вас предал! Вы тут одна колотитесь на огороде, на кладбище каждую субботу пешком ходите.
А я чужую женщину в дом приведу? Зубы сушить с ней стану? Как я вам в глаза смотреть буду?
Валерия Наумовна шагнула вперёд. Ростом она едва доставала зятю до груди, но тот невольно отступил на полшага.
— Вот дурья башка, — горько сказала она.
— Упрямый, сил нет.
— Мама Лера…
— Молчи, пока мать говорит! — прикрикнула старуха.
— Ты думаешь, Регина хотела бы, чтоб ты до старости бобылём маялся? Чтоб ты в солидоле заживо сгнил от тоски?
Михаил уставился на забор.
— Она жизнь любила, — сказала тёща, и нижняя губа её на миг дрогнула.
— Она тебя из волчьей норы вытащила, чтоб ты человеком жил. Семьёй жил, понимаешь ты своей пустой головой?
А ты памятник себе из чугуна отлил и сидишь под ним пятый год. Мученик выискался!
— Она боится сюда ехать, — признался он.
— Знает про Регину. Знает, кто вы мне. Бабы на базе языками чешут, мол, тёща живьём сожрёт, порог переступить не даст.
Валерия Наумовна сердито одёрнула карманы безрукавки.
— Бабы на базе пусть щи варить учатся, пока я им косы не повыдергала! В воскресенье чтоб в два часа дня оба за этим столом сидели. Понял меня?
— Рано ещё, мам…
— Я сказала: в два часа! — припечатала старуха.
— Опоздаете — пешком на вашу диспетчерскую приду. В чунях приду и прямо при шофёрах тебя за ухо выволоку!
Она сунула белый платочек ему в нагрудный карман спецовки, повернулась и пошла к крыльцу.
В понедельник в диспетчерской грузовой автобазы стоял привычный шум. Стрекотал старый матричный принтер. Пахло дешёвым табаком из приоткрытой форточки и типографской краской от свежих накладных.
За конторкой сидела старший диспетчер Валентина — женщина пышная, в вязаной кофте с люрексом. Напротив за деревянным столом перебирала путевые листы Нелли.
Платье на ней было простое, шерстяное, тёмно-синее. Тонкий ремешок на талии, русая коса перекинута через плечо.
Дверь распахнулась. Вошёл Михаил, стряхивая капли дождя с кепки.
— Валя, отметь путевой на третий маршрут, — сказал он, подходя к перегородке.
— Держи, Михалыч, — Валентина чиркнула ручкой по бумаге.
— Чего хмурый опять? Клапана стучат?
— Нормально всё с мотором, — бросил он и посмотрел на Нелли.
Девушка подняла глаза от накладных. Взгляд спокойный, внимательный.
— Неля, выйди на крыльцо на пару минут, — позвал он.
— Дело есть.
Валентина выразительно вскинула бровь, но промолчала, углубившись в ведомость на солярку.
Под навесом возле ремонтных боксов тянуло влажным гравием и машинным маслом. Михаил встал у борта своего грузовика. Полез в карман, вытащил сложенный белый платок и протянул девушке.
Нелли вспыхнула до самых корней волос.
— Нашёлся… — смутилась она.
— А я на складе искала, когда ящики принимала.
— Мама Лера нашла, — прямо сказал Михаил.
— В бардачке лежал.
Нелли замерла. Пальцы сжали тонкую ткань с вышивкой.
— Значит, догадалась?
— Всё она знает, — ответил он.
— И на обед нас ждёт. В воскресенье, ровно к двум часам.
— Миша, нет, — она покачала головой и сделала шаг назад.
— Не поеду я. Не надо.
— Это ещё почему?
— Да потому! — в голосе девушки прорезалась неожиданная твёрдость.
— Кем я туда заявлюсь? Чужой бабой в чужой дом? У неё дочка погибла, а ты меня приведёшь на её место сажать.
Она на меня посмотрит — и Регину вспомнит. Зачем живому человеку сердце рвать?
— Она сама приказала, — упёрся Михаил.
— Приказала она! — Нелли спрятала платок в карман жакета.
— Ты её боишься, и я боюсь. Я одна на белом свете осталась, Миша. Маму три года назад схоронила, отца сроду не видела.
Привыкла сама за себя держаться. Жалости не приму, а косых взглядов — тем более. Если я ей не понравлюсь, ты между нами разорвёшься на части.
Михаил шагнул к ней. Ладони его, чёрные от въевшегося мазута, легли ей на плечи.
— Не съест она тебя, Неля. Крутая она баба, слова лишнего не спустит. Но гнили в ней нет.
Если мы сейчас прятаться по углам продолжим, я перед ней последней дрянью буду. Поехали. Я рядом сяду.
Нелли долго смотрела в его обветренное, усталое лицо. Потом тихо вздохнула:
— Ладно. Только врать не станем. Как есть, так и скажу.
В воскресенье без десяти два синий фургон затормозил у штакетника дачного посёлка.
Нелли сидела на пассажирском сиденье прямо, не шевелясь. Поверх платья было надето строгое бежевое пальто с простыми тёмными пуговицами.
На коленях она держала трёхлитровую банку с рыжиками. Горловина была аккуратно обвязана пергаментной бумагой и суровой ниткой.
— Сидишь как у следователя, — попробовал улыбнуться Михаил, но вышло криво.
— Пойдём уже, заступник, — отозвалась девушка и толкнула тяжёлую дверцу кабины.
Калитка была приоткрыта. На веранде вкусно пахло жареной рыбой, укропом и свежим ржаным хлебом.
Из комнаты вышла Валерия Наумовна. На ней была чистая тёмная юбка и наглаженная ситцевая блузка с синими цветочками. Никакого фартука. Лицо строгое, собранное.
Она остановилась в двух шагах и смерила Нелли взглядом — от причёски до начищенных туфель.
Михаил переступил с ноги на ногу, готовый вклиниться между ними.
— Здравствуйте, Валерия Наумовна, — спокойно сказала Нелли, не отводя глаз.
— Это вот… грибы. Сама солила в августе. Без уксуса, холодным посолом.
Она протянула банку двумя руками.
Тёща прищурилась. Приняла банку, взвесила на весу и поставила на край деревянной тумбы у зеркала.
— Холодным посолом, говоришь? — сухо спросила она.
— Если плесень под крышкой пустила — сразу скажу, хвалить не стану.
— Нет там плесени, — ровно ответила Нелли.
— Смородиновый лист сверху плотно лежит.
Валерия Наумовна хмыкнула себе под нос, но глаза потеплели.
— Разувайтесь. Чего в сенях встали, холод в дом пускаете? Ноги небось озябли, на улице морось пошла.
Стол накрыли в большой комнате. На клеёнке стояла миска с горячей ухой из судака, варёная картошка с зелёным луком и блюдо с круглым румяным пирогом.
Сели. Михаил уткнулся носом в тарелку и заработал ложкой, стараясь не глядеть на женщин.
— Родители где живут? — спросила Валерия Наумовна, пододвигая к гостье солонку.
— Нет родителей, — ответила Нелли.
— Мама три года назад от сердца ушла. Отца не помню, бросил нас, когда мне два года было.
— Одна мыкаешься?
— Одна. Комнату в бараке снимаю, возле товарной станции.
— В бараке, — покачала головой старуха.
— Сквозняки там собачьи. Печка круглая небось? Дровами топишь?
— Сама топлю, — Нелли положила ложку и посмотрела прямо на хозяйку.
— Соседи помогают уголь в сарай перетаскать. А остальное сама. Руки на месте.
— А характер? — тёща подалась вперёд, уперев локти в стол.
— Мишка наш упрямый как столб у дороги. Если упрётся рогом — топором не перешибёшь. Знаешь об этом?
— Знаю, — Нелли чуть заметно усмехнулась.
— В диспетчерской насмотрелась. Только если человек дело своё знает и за баранку крепко держится, орать на него без толку. С ним по-людски надо.
Михаил от неожиданности дёрнул рукой и задел край деревянной хлебницы. Посудина с грохотом перевернулась, ломти хлеба посыпались на стол.
Мужчина выругался вполголоса, дёрнулся собирать куски и смахнул солонку.
— Тьфу ты, медвежья порода! — вскинулась Валерия Наумовна, собираясь встать.
Но Нелли опередила обоих. Ловким движением она перехватила падающую солонку, поставила хлебницу на место и положила ладонь на широкое запястье Михаила.
— Сиди, Миша, — негромко сказала она.
— Не суетись. Ничего не разбилось.
И глянула на него — просто, тепло, без тени раздражения. Михаил шумно перевёл дух и опустил плечи.
Валерия Наумовна внимательно следила за пальцами девушки. За тем, как легко и без крика улеглась эта минутная неловкость.
Старуха медленно поднялась со стула, подошла к комоду и выдвинула верхний ящик. Достала оттуда тот самый белый платочек с васильками и свёрток в серой бумаге.
Вернувшись к столу, положила платок перед Нелли.
— Твоё. Забирай. Нечего вещи по чужим машинам раскидывать.
Нелли опустила глаза на вышивку:
— Спасибо.
— А это вот тебе, — Валерия Наумовна развернула серую бумагу. Внутри лежал большой шерстяной платок вишнёвого цвета, с бахромой.
— Мой платок. Берегла на выход, да куда мне теперь наряжаться. Бери, говорю. В бараке твоём сыро, поясницу застудишь — потом век лечить будешь.
Нелли растерялась:
— Валерия Наумовна, неудобно как-то… Это же ваше.
— Было моё, стало твоё, — отрезала тёща.
— И пирог ешь давай. С капустой. Сама с шести утра тесто месила.
Михаил замер с ложкой в руке, глядя на тёщу ошалелыми глазами.
Старуха поймала его взгляд и погрозила пальцем:
— А ты чего рот разинул? Жуй давай! Думал, я враг тебе?
Регина на том свете с меня первой спросит, если ты бобылём останешься и на стоянках засохнешь. Жизнь — она живым дана, запомни это.
Нелли отломила кусок румяного пирога, поднесла к губам и тихо сказала:
— Очень вкусно. У мамы тесто точно такое же пышное выходило.
— Ещё бы не пышное! — с гордостью отозвалась Валерия Наумовна, усаживаясь на стул.
— На простокваше ставлю, покупные дрожжи не признаю. В следующий раз приедешь — сама опару заведёшь. Учить тебя буду, а то знаю я вас: нахватаетесь магазинных полуфабрикатов, а потом желудками маетесь.
Просидели до сумерек.
Михаил больше слушал, как женщины говорят. Обсуждали засолку огурцов, цены на берёзовые дрова, худую крышу на товарном складе. Неловкость ушла, будто её и не бывало.
Когда вышли на крыльцо, Валерия Наумовна сунула Нелли в руки матерчатую сумку с антоновскими яблоками и банку варенья.
— В субботу забор с огорода латать будем, — велела старуха зятю.
— Столбы от дождей повело. Один ковыряться будешь до белых мух. Нелю бери с собой, обед сварит. Слышал?
— Слышал, мам, — хрипло ответил Михаил.
Нелли шагнула вперёд и неловко прижалась к плечу пожилой женщины. Та на миг замерла, а потом крепко обняла её сухими руками.
— Поезжайте с богом. Дорога мокрая, не гони, Мишка.
К маю Михаил перевёз Нелли из барака к себе.
А по воскресеньям они всё так же катили в дачный посёлок.
Тёща стояла на верхней ступеньке, щурилась из-под круглых очков и кричала на весь двор, что Михаил опять не теми гвоздями прибивает штакетник.
Михаил только ухмылялся в усы, гремя молотком. А Нелли выносила из кухни кувшин с холодным квасом и подмигивала ему из дверного проёма.
