Четверг, одиннадцать ноль-ноль
Лариса достала из сумки тетрадку. Не блокнот и не ежедневник, а самую обычную школьную тетрадку в клетку, с котёнком в корзинке на обложке. Надя как раз несла из кухни утку с яблоками и почему-то запомнила именно котёнка.
— Так, — сказала Лариса и постучала ручкой по столу. — Пока все трезвые, давайте сразу по делу. Мама, ты слушаешь?
— Слушаю, Ларочка, — отозвалась Валентина Петровна. Сегодня ей исполнилось семьдесят шесть, на ней была брошка с янтарём, которую Надя подарила три года назад. — Только давай быстро, а то утка остынет.
— Утка не остынет, Надя её в фольгу завернёт. Надь, заверни.
Надя поставила блюдо и вернулась на кухню за фольгой. Утку она запекала четыре часа. Ну ладно. У свекрови день рождения, пускай.
Когда она вернулась, Лариса уже читала вслух:
— Значит, так. Денису с Катей через три месяца рожать, — Катя, тихая, в огромном свитере, покраснела и уткнулась в тарелку, — а живут они в съёмной однушке за тридцать восемь тысяч. Это, извините, преступление. Мама одна в двушке на Лесной, у неё давление, ей нужен уход. Гена с Надей живут здесь, в двушке на Гагарина, вдвоём, без детей. Вывод напрашивается.
— Какой вывод? — спросил Денис с набитым ртом.
— Элементарный. Гена с Надей переезжают к маме. Надя всё равно дома сидит, за мамой присмотрит. А эту квартиру оформляем на Дениса, пока ребёнок не родился, чтобы потом не возиться. Я узнавала, дарение между родственниками налогом не облагается.
Сказано это было тем же голосом, каким в регистратуре объясняют, что талонов к лору нет. Ни просьбы, ни вопросительной интонации.
Надя стояла у стола с рулоном фольги в руках.
— Лар, — сказала она, — мы с Денисом не родственники. Он мне племянник мужа.
— Ой, ну не придирайся, — Лариса махнула ручкой. — Гена ему родной дядя. Оформим через Гену, если надо. Я в этом разбираюсь, я двенадцать лет в паспортном столе отработала.
Надя хотела сказать, что паспортный стол и Росреестр — это примерно как стоматология и ветеринария: и там и там зубы, но немножко разные. Посмотрела на Гену. Гена ковырял вилкой салат и голову не поднимал.
— Ген?
— М?
— Ты слышал?
— Ну, Надюш, — сказал Гена, глядя куда-то в сторону телевизора. — Это же пока разговор. Обсуждаем.
— Ничего мы не обсуждаем, — отрезала Лариса. — Всё уже посчитано. Мамину квартиру, кстати, потом поделим, когда время придёт, там видно будет. Надь, неси горячее, а то правда остынет.
И Надя понесла горячее.
В голове у неё было пусто. Руки делали своё: тарелки, салфетки, кому соус, кому без соуса. Тридцать лет бухгалтерии приучили её не дёргаться, пока не сведён баланс.
А баланс был такой.
Квартиру на Гагарина Надя купила в две тысячи девятом. Ипотека под тринадцать с половиной процентов, первый взнос — деньги от проданной бабушкиной комнаты в коммуналке плюс всё, что она накопила, пока работала главбухом в автосалоне и вечерами вела ещё две фирмы. Девять лет платежей. Отпуск на даче у подруги. Пуховик, который она носила девять зим, пока соседка не сказала: «Надежда, он у тебя уже сам по себе ходит». Последний платёж в марте восемнадцатого года. А в сентябре того же года она расписалась с Геной.
Гена был хороший. Правда хороший, она и сейчас так думала. Разведённый, спокойный, руки откуда надо. В первый же месяц починил ей смеситель, который три года капал. И Надя, которой тогда было сорок шесть и которая уже записала себя в «одинокие, но с котом», решила, что жизнь даёт ей вторую попытку.
Из автосалона она потом ушла и уже шестой год вела несколько фирм удалённо, из дома. Для Гениной родни это называлось «Надя дома сидит».
— Надюш, — Валентина Петровна поймала её за локоть, когда Надя наклонилась забрать пустую салатницу. Сказала тихо, ласково, почти в ухо: — Ты не обижайся на Ларку. Она за сына переживает. Ты пойми, детонька, своя кровь — это святое. Вот был бы у тебя свой ребёнок, ты бы поняла.
— У меня нет своего ребёнка, Валентина Петровна.
— Вот я и говорю, — вздохнула свекровь и погладила её по руке. — Ты не виновата, что так вышло. Но ты в семье-то без году неделя, а Ларочка Генке сестра. Сорок восемь лет сестра. Тут надо уступить. По-человечески.
Восемь лет — это, получается, без году неделя.
Восемь лет Надя возила Валентину Петровну на своей машине в поликлинику, в собес, на кладбище к мужу, на дачу и обратно. Оплатила ей зубы, сто восемьдесят тысяч, «Генка потом отдаст». Генка не отдал, а Надя не напоминала, потому что неловко. Когда Денис женился, дала пятьдесят тысяч на ресторан: «Надя, ну ты же не жадная, мы же семья». Каждый Новый год, Пасха и день рождения проходили у неё, потому что «у тебя просторно», «у мамы ремонт старый», «у Ларисы собака».
А теперь, значит, надо уступить по-человечески.
— Надь, хлеба ещё порежь! — крикнула Лариса через стол.
Надя пошла резать хлеб.
На кухне она открыла кран и долго держала руки под тёплой водой. Хлеб лежал на доске целый. Из комнаты доносилось:
— …а мебель её куда? Ой, да выбросим, там всё старое. Кухню Денис сам соберёт, он у нас рукастый. Мам, а ты свою стенку чешскую отдашь Гене с Надей?
— Стенку я никому не отдам, Лара.
— Ну диван. Диван отдашь.
Смеются. Звякают рюмки. Гена что-то говорит, не разобрать. Наверное, «да ладно вам».
Надя вытерла руки и вдруг очень ясно подумала: она в своей квартире, купленной и выплаченной, сейчас как официантка на чужом банкете. Даже хуже: официантке хотя бы чаевые оставляют.
Она нарезала хлеб, разложила веером, как любила свекровь, вынесла и улыбнулась.
— Знаете, — сказала она весело, — а ведь Лариса права.
Стало тихо. Гена впервые за вечер поднял голову.
— В смысле? — насторожилась Лариса.
— В прямом. Денису с Катей нужно жильё. Валентине Петровне нужен уход. Давайте обсудим всё как следует. На спокойную голову, с бумагами. Ты же всё посчитала?
— Посчитала, — Лариса выпрямилась и подвинула к себе тетрадку с котёнком. — Вот, я же говорила, Надька у нас разумная женщина. Мам, видишь? А ты боялась.
— Я не боялась, — Валентина Петровна поджала губы. — Я сразу говорила, что Надя поймёт.
Гена шумно выдохнул.
— Ну вот, — сказал он и потянулся через стол, хотел взять её за руку. — Я ж говорил, Надюш, по-семейному всегда договориться можно.
Надя руку не дала, но улыбаться не перестала. Позже, пересказывая всё подруге Тамаре, она объяснила так:
— Понимаешь, Том, я хотела посмотреть, как далеко они зайдут, если не мешать. Ну, как с кассиром, который тебе сдачу недодал. Не сразу хватаешь за руку, а ждёшь, пока он сам скажет: «Ой, извините».
— И что, сказали? — спросила Тамара.
— Нет. Дальше было интереснее.
Телефон лежал на краю стола, рядом с селёдкой под шубой. Надя оставила его там, когда носила горячее. Он зазвонил, когда она была на кухне и ставила чайник.
— Надь, тебе звонят! — крикнула Катя. — Номер какой-то городской.
— Возьми, пожалуйста, у меня руки мокрые! Включи на громкую!
Катя, послушная, аккуратная Катя, нажала на громкую связь, и в комнате, где сидели шесть человек, включая соседку свекрови Зою Михайловну, приглашённую «для количества», зазвучал приятный молодой женский голос:
— Добрый вечер! Надежда Сергеевна Белова? Вас беспокоят из нотариальной конторы нотариуса Ковалёвой Ирины Андреевны. Простите, что поздно, мы обзваниваем клиентов на неделю. Подтверждаем вашу запись на четверг, одиннадцать ноль-ноль: удостоверение договора дарения квартиры по адресу улица Гагарина, дом четырнадцать, квартира тридцать семь, в пользу Соколова Дениса Олеговича. Просьба иметь при себе оригинал паспорта и правоустанавливающие документы. Предварительные данные нам передали, проект договора готов. Вам удобно это время?
Надя замерла на кухне с чайником в руке.
В комнате стало совсем тихо.
Она вошла, поставила чайник на подставку под горячее и взяла телефон.
— Добрый вечер, — сказала она ровно. — Простите, а кто передал мои данные?
— Э-э… — девушка зашуршала бумагами. — Записывала Соколова Лариса Петровна, она указана как контактное лицо. Копию вашего паспорта прислал Белов Геннадий Петрович, как супруг. Что-то не так?
— Всё не так, — сказала Надя. — Отмените, пожалуйста, запись. Собственник я, и ничего я не дарю. Завтра я хотела бы поговорить с Ириной Андреевной лично.
— Поняла вас, — голос девушки стал очень вежливым. — Запись снимаю. Ирина Андреевна принимает с девяти. Хорошего вечера.
Надя положила телефон экраном вниз. Посмотрела на мужа.
Гена смотрел в тарелку. Потом в окно.
— Ген. Ты отправил мой паспорт?
— Надюш, ну… — он потёр шею. — Лара попросила, сказала, для предварительного просмотра, чтоб время не терять. Я ж думал, ты согласишься. Ну, по-семейному. Ты же сама сейчас сказала, что Лара права.
— Это я сказала пять минут назад. А паспорт ты отправил когда?
Гена промолчал.
— В пятницу, — вдруг произнесла Катя.
Все повернулись к ней. Катя побелела, но продолжила, глядя куда-то в середину стола:
— В пятницу. Я у Ларисы Петровны была, она Гене звонила и говорила: «Скинь паспорт, только Надьке пока не говори». А мне сказала, что тётя Надя сама предложила квартиру, только стесняется при всех.
— Катя! — прошипела Лариса.
— А вчера, — Катя говорила всё быстрее, видно, боялась, что если остановится, то больше не сможет, — вчера вы Денису сказали: «Главное, чтоб она до четверга не узнала, а при всех она никуда не денется». Я думала… я думала, вы шутите.
Денис перестал жевать.
Лариса и не думала смущаться.
— Ну и что? — сказала она, отодвигая тетрадку. — Ну и что такого? Да, я заранее записалась, потому что к Ковалёвой очередь на две недели! Я что, должна была ждать, пока Надя созреет? У меня внук на подходе! Надя, ты взрослая женщина, у тебя всё есть. Тебе эта квартира досталась, извини, на блюдечке. Одна жила, ни детей, ни мужа, ни забот. Купила себе и сидит. А Денис как начинал с нуля, так и…
— На блюдечке, — повторила Надя.
— Ну а как? Не воровала же, наверное, — Лариса хохотнула и огляделась, но никто не засмеялся. Тогда она пошла дальше: — И вообще, Гена тут восемь лет живёт, он тут всё своими руками! Смеситель, полки, плинтус! Это совместно нажитое, я в этом разбираюсь! Половина его, по закону!
И тогда Надя села. Впервые за вечер, на ту самую табуретку у края стола, с которой весь вечер вскакивала. Сложила руки на коленях.
— Лариса, — сказала она спокойно. — Эту квартиру я купила двенадцатого мая две тысячи девятого года. Ипотеку закрыла в марте восемнадцатого. За Гену вышла в сентябре восемнадцатого. По статье тридцать шестой Семейного кодекса имущество, принадлежавшее супругу до вступления в брак, является его собственностью. Общей его могли бы сделать только вложения, которые существенно увеличили стоимость квартиры. Плинтус и смеситель к ним не относятся. Подарить квартиру может только собственник. Собственник — я. Моей подписи в четверг не будет. И потом тоже.
Голос не дрогнул, она сама удивилась. Пальцы дрожали, и она сцепила их покрепче.
— И ещё, — добавила она. — Раз уж мы тут считаем. Сто восемьдесят тысяч за зубы Валентины Петровны, двадцатый год. Пятьдесят тысяч на свадьбу Дениса. Бензин, поликлиники, дачи — это я даже не считала. Я не прошу вернуть. Я просто говорю, что на блюдечке тут была только утка.
Повисла тишина. Зоя Михайловна тихо положила вилку.
— Лара, — медленно проговорила Валентина Петровна. — Ты мне что сказала? Ты мне сказала, что Надя сама предложила. Что она с Геной поговорила и согласна, только ей неловко. Сказала?
— Мам, ну какая разница…
— Большая разница! — свекровь стукнула ладонью по столу, и янтарная брошка подпрыгнула. — Ты меня на старости лет в аферу втянула! Я перед Надей сидела, уговаривала: «Уступи по-человечески»! А она, оказывается, и знать не знала! У человека за спиной квартиру забрать! В мой день рождения!
«Две секунды, — подумала Надя. — Пять минут назад она гладила меня по руке и объясняла, что своя кровь — это святое».
— Мама, ты сама говорила, что ей одной столько не надо! — взвилась Лариса.
— Я говорила, что тебе надо меньше болтать!
Зоя Михайловна кашлянула и, не поднимая глаз, сказала:
— Валь, а ведь ты мне в среду по телефону хвасталась, что Ларочка Наденькину квартиру Денису «выбила». Так и сказала — «выбила». Я ещё подумала: как это выбила, у кого?
Валентина Петровна открыла рот и закрыла. Лицо у неё пошло пятнами.
Денис медленно встал.
— Мам. Ты мне сказала, что тётя Надя нам дарит. Я ей спасибо собирался говорить. Я… — он посмотрел на Надю. — Тёть Надь, я не знал. Честно.
— Я знаю, Денис.
— Пойдём, Кать.
Катя поднялась, держась за поясницу. Проходя мимо Нади, почти неслышно сказала:
— Простите.
— Тебе-то за что, — ответила Надя.
Лариса уходила последней. Застёгивала сапоги в прихожей, прыгая на одной ноге, и говорила не останавливаясь:
— Ты ещё пожалеешь. Ты одна останешься, Надя, со своей квартирой и со своим котом. Квадратные метры обнимать будешь. Я для семьи старалась, для ребёнка, а ты из-за бумажки всех перессорила. Мама из-за тебя плачет. Генка из-за тебя…
— Ларис, — сказала Надя. — Ключи.
— Что ключи?
— Запасные. Которые тебе Гена в позапрошлом году сделал, чтобы ты кота кормила, пока мы в Кисловодске были. Верни, пожалуйста.
Лариса замерла с одним сапогом в руке. Потом полезла в сумку, долго рылась, вытащила связку с брелоком-сердечком и швырнула на тумбочку.
— На, забирай!
Дверь хлопнула.
Гена стоял у окна. Посуда на столе громоздилась горой: салатницы, утка в фольге, недоеденный торт.
— Надь, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты могла бы и помягче.
Надя убирала со стола и коротко рассмеялась.
— Помягче, Ген? Ты отправил мой паспорт сестре. Без меня. Чтобы в четверг меня привели к нотариусу «при всех, чтоб никуда не делась».
— Да никто бы тебя не тащил! — он наконец повернулся. — Я думал, ты согласишься. Ты всегда соглашаешься. Ну правда, Надь, ты же всегда…
Он запнулся, потому что понял, что сказал.
— Вот, — кивнула Надя. — Вот именно. Всегда.
— Я с ними сорок восемь лет, — сказал Гена тихо. — Понимаешь? Сорок восемь. Я маме слово сказать не могу, она сразу за сердце. Ларка орёт. Мне проще было…
— Проще было отдать моё.
Он не ответил. Постоял, потом пошёл в прихожую и надел куртку.
— Я к маме. Ей плохо. Переночую там.
— Иди.
Дверь закрылась тихо, без хлопка. Гена всегда закрывал двери тихо. Когда-то ей это в нём и понравилось.
Утром она позвонила в контору Ковалёвой. Голос у Ирины Андреевны был глуховатый, очень спокойный.
— Надежда Сергеевна, не волнуйтесь, — сказала нотариус. — Без личного присутствия собственника и его волеизъявления договор дарения не удостоверяется. Проект подготовили по присланным копиям, так иногда делают, но он уже уничтожен. И для сведения: племянник мужа вам не близкий родственник, так что при дарении он заплатил бы тринадцать процентов налога. Если хотите дополнительной защиты, подайте в Росреестр заявление о невозможности регистрации без вашего личного участия. Тогда никто не сможет провести сделку с квартирой по доверенности от вашего имени. Подаётся через МФЦ или через Госуслуги, бесплатно.
— А такое часто бывает? — не удержалась Надя. — Чтобы родня вот так?
Нотариус помолчала.
— Чаще, чем хотелось бы. Хорошо, что вам позвонили до четверга.
Заявление Надя подала в тот же день через Госуслуги, подписала Госключом. Ушло минут десять. Потом она долго сидела перед ноутбуком. Девять лет ипотеки — и десять минут.
Через неделю в парикмахерской мастер Света, подстригая ей кончики, сказала будто между прочим:
— Надежда Сергеевна, а это правда, что вы свекровь на улицу выгнали? Мне клиентка говорила. Такая, с начёсом, с собачкой.
— С йорком?
— С йорком.
— Это моя золовка, — сказала Надя. — А что ещё говорила?
Света замялась, но в зеркале было видно, как ей хочется рассказать.
— Ну… Что вы беременную родственницу в съёмной квартире оставили, хотя у вас две квартиры. Что мужа выжили. Что вы из-за денег, ну… что вы такая. Расчётливая. Что вы им всем жизнь испортили, а они вас простили, но в дом больше не пустят.
— Две квартиры, — повторила Надя.
— Ну да. Говорит, у вас ещё одна, которую вы сдаёте.
Надя рассмеялась так, что Света убрала ножницы.
— Светочка, квартира у меня одна. Сдаю я разве что годовой отчёт в налоговую. А в остальном всё правильно. Расчётливая. Я бухгалтер, мне по профессии положено.
Потом позвонила двоюродная сестра Гены из Твери, которую Надя видела два раза в жизни:
— Надя, я, конечно, не лезу, но как же так можно? Ларочка рассказала, она вся на нервах. Говорит, ты при гостях её унизила, кодексом в лицо тыкала. Ну по-родственному же можно было…
— Можно было, — согласилась Надя. — Только по-родственному меня никто не спросил. Извини, у меня на плите сбегает.
На плите ничего не стояло.
Валентина Петровна не звонила. За столом она стучала ладонью и кричала на дочь, а на следующий день дочь снова стала дочерью, а невестка снова «без году неделя». У аптеки Надя встретила Зою Михайловну, и та рассказала, что свекровь теперь говорит соседкам: «Надька, конечно, по закону права. Но не по-людски». Лариса, говорят, повторяет это слово в слово, только без первой половины.
— Вы на неё не обижайтесь, — сказала Зоя Михайловна, перекладывая пакет из руки в руку. — Валя не со зла. Ей с Ларкой жить, а не с вами.
— Я не обижаюсь, Зоя Михайловна. Давайте пакет донесу.
— Да ну, что вы.
— Давайте, давайте. Я на машине.
И довезла её до подъезда. По привычке.
Гена пришёл через три недели. Не насовсем, а за зимней курткой и дрелью.
Стоял в прихожей, мял шапку.
— Надь. Мама говорит, тебе бы перед Ларой извиниться. Тогда всё наладится.
— Мама так говорит?
— Ну, — он пожал плечами. — Лара же правда переживала. За Дениса.
— А ты что говоришь, Ген?
Он долго на неё смотрел. Надя на секунду подумала: вот сейчас он скажет что-то своё. Не мамино, не Ларисино. Своё.
— Я говорю, что ты могла бы и помягче, — сказал Гена.
— Куртка на балконе, в чехле. Дрель в кладовке, на второй полке.
Он ушёл к маме. Насовсем или нет, вслух так никто и не сказал. Иногда пишет: «Как ты?», «Кот как?», «Не видела мой полис ОМС?» Она отвечает коротко, без злости. Злости, как ни странно, не было. Была усталость, как после годового отчёта, когда всё сошлось, а радоваться нечему.
Катя родила в феврале, мальчика. Прислала фотографию: сморщенный красный кулёк в казённой пелёнке. Надя долго её разглядывала, потом написала: «Красавец. Как назвали?» Катя ответила: «Пока спорим. Лариса Петровна в роддом не приехала. Сказала, раз мы такие самостоятельные, пусть нам тётя Надя помогает».
Надя рассмеялась вслух, одна, на кухне.
«Помогу, если позовёте», — написала она и отправила, пока не передумала.
В марте позвонил Денис.
— Тёть Надь, это Денис. Я вот что хотел сказать. Мы с Катей семейную ипотеку оформили, как сын родился. Однушка в новостройке на Северном. Двадцать пять лет платить. Катя считала-считала, плакала. Я теперь понимаю, что ваша квартира вам не на блюдечке досталась.
— Не на блюдечке, Денис.
— Мать со мной не разговаривает. Говорит, я предатель: взял ипотеку, а не «дожал». Ну и ладно. — Он помолчал. — Катя спрашивает, можно она вам иногда звонить будет? Ей посоветоваться не с кем.
— Пусть звонит, — сказала Надя и неожиданно для себя добавила: — Денис, договор в банке читай внимательно. Каждую строчку.
— Это я теперь знаю, — сказал Денис.
В апреле Надя затеяла уборку. Не генеральную, обычную, но решила наконец разобрать кладовку. На нижней полке стояли четыре складные табуретки.
Пять лет назад она купила их в строительном гипермаркете, когда за столом стало не хватать мест. Новый год, Пасха, дни рождения Валентины Петровны, Денискины проводы в армию, поминки по Гениной тётке. Каждый раз она доставала табуретки, протирала, расставляла вокруг стола, а сама садилась на самую шаткую, с краю, ближе к кухне, чтобы удобнее было вскакивать.
По привычке она протёрла все четыре. Сложила. Хотела засунуть обратно и остановилась.
Потом вынесла их на лестничную площадку, написала на листочке «Отдам даром. Почти новые» и прилепила скотчем к верхней.
Через час табуреток не было. Листочек тоже кто-то забрал.
Надя вернулась в квартиру и прошлась по комнате. Подошла к раздвижному столу у окна, взялась за край и сдвинула половинки. Стол стал маленьким, на двоих.
Она поставила чайник. Достала одну чашку. Подумала и достала вторую: Тамара обещала забежать.
Была суббота, пять вечера. Раньше в это время телефон разрывался: «Надь, мы к тебе», «Надь, ты нас заберёшь?», «Надь, а у тебя есть…» Теперь он лежал на столе и молчал.
Кот запрыгнул на табуретку у окна, единственную, которая осталась, и посмотрел на неё.
— Ну что, — сказала ему Надя. — Вот и посчитали.
Чайник щёлкнул. Она налила себе чаю и села за стол.
