— Нет уж! Пока твоя мать не уедет к себе, я домой не вернусь, даже не упрашивай.
Валентина Сергеевна услышала это из кухни, где лепила пельмени. Руки у неё были в муке по локоть, на доске лежали ровные ряды — сорок штук, она только что пересчитала. Тимоша любил с бабушкиными пельменями сметану и чёрный перец, а Катя — с уксусом, как покойный отец.
В прихожей что-то грохнуло. Валентина Сергеевна выглянула — Олег, зять, рывком застёгивал спортивную сумку. Из неё торчал рукав свитера и зарядка от телефона. Катя стояла у вешалки, прижав руки к груди.
— Олеж, ну пожалуйста. Ну давай поговорим. Ну куда ты на ночь глядя?
— К Серёге. Поживу у него. Мне тут места нет, — Олег мотнул головой в сторону кухни. — Я в собственном доме в туалет по расписанию хожу. Я в трусах по квартире пройти не могу. Я с женой не могу нормально поговорить, потому что за стенкой твоя мама телевизор смотрит.
— Она же тихо смотрит…
— Кать. Я всё сказал.
Он увидел Валентину Сергеевну в дверях кухни — с мукой на руках, в фартуке с подсолнухами. На секунду их глаза встретились. Валентине Сергеевне показалось, что в глазах у зятя мелькнуло что-то странное — не злость, а будто смущение. Но он быстро отвернулся, сунул ноги в ботинки и хлопнул дверью.
Катя медленно сползла по стене на пуфик и закрыла лицо руками.
***
Валентине Сергеевне было шестьдесят четыре года. Тридцать лет она проработала бухгалтером на мебельной фабрике в Каменске-Уральском, вырастила дочь одна — муж ушёл, когда Кате было шесть, а через десять лет его не стало. Жила в своей двухкомнатной квартире на улице Ленина: третий этаж, балкон с геранями, соседка Зоя через стенку, с которой они каждый вечер созванивались, чтобы обсудить сериал.
Жизнь у неё была небогатая, но устроенная. Пенсия, огородик за городом, кружок скандинавской ходьбы при Доме культуры.
А три месяца назад позвонила Катя.
— Мамуль, выручай. Меня зовут обратно на работу, на полный день. Я так долго этого ждала. А Тимку из школы забирать некому, на продлёнку его не берут — мест нет. Олег до ночи на складе. Может, поживёшь у нас? Ну хоть до Нового года?
Валентина Сергеевна согласилась сразу. Внук — это святое. Собрала чемодан, попросила Зою поливать герани, отдала ей запасные ключи — и приехала в Екатеринбург.
Квартира у Кати и Олега была двухкомнатная, на окраине, в новом доме у объездной. Одну комнату занимали Катя с Олегом, другую — Тимоша. Валентине Сергеевне поставили раскладушку в Тимошиной комнате, между письменным столом и шкафом. Ночью, когда она переворачивалась, раскладушка скрипела так, что внук просыпался.
Но Валентина Сергеевна не жаловалась. Она вставала в шесть, варила кашу, провожала Тимошу в школу, потом убирала, стирала, готовила обед, потом забирала Тимошу, вела его на плавание, делала с ним уроки. К приходу Кати с работы на плите стоял ужин, в ванной висело чистое бельё, а в прихожей была вымыта обувь.
— Мам, ты у меня волшебница, — говорила Катя, целуя её в щёку.
Олег говорил «спасибо» и уходил в комнату с тарелкой.
Валентина Сергеевна старалась быть незаметной. Смотрела телевизор в наушниках. В ванную ходила, когда все спали. Готовила то, что любил Олег, — котлеты, жареную картошку, солянку. Но чувствовала, что зять с каждой неделей становится всё холоднее. Он перестал здороваться по утрам. Демонстративно вздыхал, когда она проходила мимо. Однажды при ней сказал Кате: «Мне кажется, мы живём в коммуналке».
И вот теперь — ушёл.
***
— Катюш, — Валентина Сергеевна села рядом с дочерью на пуфик, обняла её за плечи мучными руками. — Ну не плачь. Я завтра же уеду. Соберусь и уеду. Не хочу, чтобы вы из-за меня ссорились.
Катя подняла заплаканное лицо.
— Мам, ты что? А Тимка? Мне же работать надо. Если я сейчас уйду с работы, меня второй раз уже не позовут. Ты же знаешь, как у нас.
— Ну а как тогда?
Катя высморкалась в салфетку и долго молчала. Потом сказала, глядя в пол:
— Мам, я давно хотела с тобой поговорить. Только боялась. Ты не обижайся, ладно?
— Говори.
— Ну вот смотри. Тебе в Каменске одной тоже не сахар. Сердце у тебя пошаливает, давление. Ты в прошлом году на льду упала — никого рядом не было, хорошо, Зоя увидела. А мы тут без тебя не справляемся. И тесно нам всем. Олег не со зла, мам, правда. Он просто устал. Ему тоже нужен свой угол.
— Я понимаю, Катюш.
— А что, если… — Катя глубоко вздохнула. — Что, если ты продашь свою квартиру? А мы добавим, сколько можем, возьмём трёшку. Большую, здесь же, в нашем районе. Чтобы у тебя была своя комната. Чтобы у Тимки своя. И у нас с Олегом своя. Будем жить вместе, как нормальная семья. Ты с внуком, мы спокойно работаем. Все довольны.
Валентина Сергеевна молчала. Перед глазами встал её балкон с геранями. Зоя за стенкой. Тропинка к Дому культуры, по которой она каждую среду ходила с палками.
— Квартиру можно на меня оформить, — продолжала Катя, торопясь, будто боялась, что её перебьют. — Чтобы потом с наследством не возиться. Ну, мало ли. Сейчас такие налоги, такие нотариусы. А так — сразу всё на мне, и никаких проблем. Ты же всё равно мне всё оставишь, правда?
— Правда, — тихо сказала Валентина Сергеевна.
— Ну вот. Мам, ты подумай. Я тебя не тороплю. Только Олег… он же не вернётся, пока ты здесь. А я его люблю, мам. Я не хочу развода. Тимке нужен отец.
И она снова заплакала.
Валентина Сергеевна гладила дочь по спине и смотрела на пельмени на доске. Сорок штук. Ровные, аккуратные, один к одному. Тимоша сегодня так и не поужинает с отцом.
***
Олег не возвращался неделю. Потом вторую.
Катя ходила с красными глазами. По вечерам подолгу говорила по телефону на лоджии, плотно прикрыв дверь. Тимоша спрашивал: «Ба, а когда папа придёт?» — и Валентина Сергеевна не знала, что ему ответить.
Каждый вечер Катя заводила один и тот же разговор.
— Мам, ну ты подумала?
— Думаю, Катюш.
— Мам, я вчера смотрела трёшки. Вот тут, на соседней улице, есть отличная. Девяносто квадратов, две лоджии, ремонт свежий. Нам бы как раз. Если твою продать за три с половиной, да мы с Олегом из маткапитала добавим, да ипотеку небольшую — мы бы потянули.
— Я понимаю.
— Мам, Олег сказал, что если мы ничего не решим до Нового года — он подаёт на развод. Он мне сегодня сказал. Он сказал: я устал жить с тёщей на голове.
— Так, может, мне просто уехать? — снова предложила Валентина Сергеевна.
И снова Катя заплакала:
— Ты хочешь, чтобы я работу потеряла? Чтобы Тимка без присмотра остался? Мам, ну почему ты такая упрямая? Ты же сама говоришь — для семьи всё. Вот она, семья. Мы. Тебе что, квартира дороже внука?
От этого вопроса у Валентины Сергеевны каждый раз сжималось сердце.
Ночами она лежала на скрипучей раскладушке и думала. Квартира в Каменске — это всё, что у неё было. Своя крыша. Свои стены. Пусть старые, с облупившимися подоконниками, с капающим краном на кухне. Но свои.
А с другой стороны — Катя. Единственная дочь. Тимоша. Сопит рядом, раскинув руки, одеяло сбилось на пол. Валентина Сергеевна вставала, поправляла ему одеяло и снова ложилась.
«Может, Катя права? — думала она. — Может, я и правда эгоистка? Мне шестьдесят четыре года, сколько я ещё проживу одна? А тут — внук рядом, дочь рядом. Своя комната. Чего ещё надо?»
Однажды утром она позвонила Зое.
— Зой, как там мои герани?
— Цветут, Валь. Что им сделается. Ты когда приедешь-то?
— Не знаю, Зой. Катя просит квартиру продать. Чтобы трёшку взять, вместе жить.
Зоя долго молчала в трубке.
— Валь, — сказала она наконец. — Ты меня прости, что лезу. Но ты на кого её оформлять будешь, эту трёшку?
— На Катю. Она говорит — чтобы с наследством потом не возиться.
— Ой, Валя, Валя, — вздохнула Зоя. — Ты бы хоть к юристу сходила. У меня племянница Галя — помнишь, рыженькая? — она в Екатеринбурге в юридической консультации работает. Сходи к ней. Не убудет же от тебя.
— Зой, ну это же дочь. Родная. Что я, буду дочь проверять?
— Не дочь проверять, Валь. А бумажки.
Валентина Сергеевна пообещала подумать. И забыла — потому что вечером Катя принесла распечатанное объявление о трёшке и положила на стол рядом с её тарелкой.
— Мам, я договорилась на просмотр. В субботу. Олег тоже придёт, посмотрит. Если ты согласишься — он вернётся. Он мне обещал.
***
В пятницу Катя взяла отгул.
— Мне к стоматологу, — сказала она утром. — Пломба выпала. Мам, ты Тимку сама заберёшь, как обычно? В час.
— Заберу.
Без двадцати час Валентина Сергеевна оделась, взяла Тимошин рюкзак с формой для бассейна и вышла. До школы было минут пятнадцать пешком — через сквер, мимо стройки, мимо магазина «Пятёрочка», где она всегда покупала внуку булочку с маком.
Она уже стояла у кассы с этой булочкой, когда телефон пискнул. Пришло сообщение в родительском чате, куда её добавила Катя: «Уважаемые родители! Напоминаю, что сегодня у 1 «Б» выезд в кукольный театр. Возвращаемся в 16:30. Забирать детей от школы к пяти».
Валентина Сергеевна охнула. Катя ей ничего не говорила про театр. Видно, сама забыла.
Она постояла у кассы, подумала. До пяти — четыре часа. Можно было бы погулять, посидеть в сквере, но на улице был ноябрь, дул ветер, а она забыла дома перчатки. И таблетки от давления — на тумбочке. Валентина Сергеевна решила вернуться: выпьет таблетку, попьёт чаю, а к пяти пойдёт снова.
Она шла обратно и думала, что, может быть, это даже хорошо. Посидят с Катей вдвоём, спокойно, без Тимоши. Поговорят по душам. Может, Валентина Сергеевна даже скажет ей, что почти решилась. Что, наверное, позвонит в Каменске риелтору.
Валентина Сергеевна позвонила в дверь. Никто не открыл. Она позвонила ещё раз — тишина. Тогда она достала свой ключ, который Катя дала ей в первый же день, но дверь поддалась сама, стоило нажать на ручку. Не заперто — Катя, видно, забыла.
В квартире было тихо. Только из Катиной комнаты, через приоткрытую дверь на лоджию, доносился голос дочери. Видно, она говорила по телефону на громкой связи и не слышала звонка.
Валентина Сергеевна сняла сапоги и хотела крикнуть «Катюша, это я!» — но тут услышала голос Олега. Он шёл из телефона — громкий, довольный, совсем не похожий на голос человека, который две недели не видел жену и сына.
— …ну что, дожала мать?
— Почти, — ответила Катя. И засмеялась. — Олеж, ты бы видел её лицо вчера, когда я объявление на стол положила. Она уже готова. Я по глазам вижу. Ещё неделька — и сама побежит к риелтору.
— Слушай, а может, хватит уже? Я у Серёги на раскладушке спать задолбался. У него кот орёт по ночам, а жена его на меня косо смотрит.
— Потерпи, Олеж. Ну совсем немножко. Ты же сам говорил — иначе нам лет десять копить. Её квартира — это наш первый взнос. Ты понимаешь? Три с половиной миллиона. Просто так, за спасибо.
— Да понимаю я. А ты уверена, что она на тебя оформит?
— Я ей уже всё объяснила. Про наследство, про налоги. Она сказала — правда, ты же всё равно мне оставишь. Она согласится, Олеж. Она всегда соглашается.
Валентина Сергеевна стояла в прихожей в одних носках. Пакет с булочкой с маком висел у неё на пальце.
— Ну а потом что? — спросил Олег. — Мы ж не собираемся с ней жить вечно?
Катя помолчала.
— Ну… первое время поживёт. С Тимкой посидит, пока он маленький. Года два-три. А потом посмотрим. Я тут нашла пансионат в Сысерти — хороший, платный, там бабушкам даже йогу делают. Если её пенсию туда отдавать и немножко добавлять — потянем. Будем навещать по выходным.
— А если она не захочет в пансионат?
— Олеж, ну а куда она денется? — Катя сказала это так легко, будто речь шла о старом диване. — Квартира будет моя. Её там прав никаких. Захочет она, не захочет… Ну, поплачет. Привыкнет. Они все привыкают.
— Ты у меня страшная женщина, — засмеялся Олег.
— Я у тебя практичная, — засмеялась Катя. — Ладно, всё, мне в магазин надо, а то мама придёт, а у меня даже хлеба нет. Целую. В субботу на просмотре — делай лицо, будто ты ещё обижен, ладно? Но так, чтобы видно было, что готов простить. Если она подпишет.
— Есть, товарищ генерал.
Валентина Сергеевна тихо, как во сне, сунула ноги обратно в сапоги. Не застегнула. Вышла на площадку. Прикрыла дверь. Спустилась по лестнице на два пролёта, до окна, и только там остановилась и прислонилась лбом к холодному стеклу.
Во дворе ветер гнал по асфальту пустой пакет. Где-то лаяла собака. Пансионат в Сысерти. Там даже йогу делают.
«Они все привыкают».
Пакет с булочкой с маком она так и держала в руке. Потом опустила глаза, посмотрела на него, будто не понимая, что это. И положила на подоконник.
***
Она бродила по району два часа. Ноги сами принесли её в маленькое кафе у остановки — с пластиковыми столами и запахом подгоревшего кофе. Валентина Сергеевна заказала чай, к которому не притронулась, и достала телефон.
— Зоя, — сказала она, когда подруга ответила. — Дай мне номер твоей Гали. Рыженькой.
— Валь? Что случилось? У тебя голос какой-то…
— Потом, Зой. Всё потом. Дай номер.
Галя оказалась на месте. Выслушала, не перебивая. Валентина Сергеевна говорила тихо, чтобы не слышали за соседним столиком, и сама удивлялась, как ровно звучит её голос. Будто это не про неё. Будто она рассказывает про какую-то чужую женщину из сериала.
— Валентина Сергеевна, — сказала Галя, когда она закончила. — Я вам сейчас скажу честно, как есть. Вы молодец, что позвонили до того, как что-то подписали. Если бы вы продали свою квартиру, а деньги отдали дочери на покупку жилья, которое оформлено только на неё, — эти деньги считались бы просто подарком. Вернуть их потом было бы почти невозможно. Доказать, что вы давали их не в подарок, а, например, в долг, — без бумаг тоже очень трудно.
— А жить там? Я бы там хоть жила?
— Жили бы — пока хозяйка не против. Хозяйка — дочь. Если бы она захотела вас выселить, вы бы ничего не могли сделать: собственницей были бы не вы. Особенно если отношения испортятся. Суд в таких случаях смотрит, кто хозяин, а не кто вложил деньги.
Валентина Сергеевна прикрыла глаза.
— А если бы я всё-таки хотела помочь? Ну, по-честному?
— Тогда есть способы, — сказала Галя. — Можно оформить квартиру в общую собственность. Чтобы у вас была своя доля — пропорционально вашим деньгам. Тогда никто вас оттуда не выпишет и никуда без вашего согласия не отправит. Или можно дать деньги в долг под расписку, под договор займа, у нотариуса. Или вообще не продавать своё, а помогать по-другому. Но то, что вам предлагают, — это, простите, отдать всё и остаться ни с чем. Бабушкам так часто делают. Очень часто. Вы даже не представляете, сколько ко мне таких приходит. Только они приходят уже потом.
— Спасибо, Галочка, — сказала Валентина Сергеевна. — Спасибо, милая.
— Вы держитесь там. И ничего не подписывайте, пока ещё раз мне не позвоните.
Валентина Сергеевна положила трубку. Допила остывший чай одним глотком. Посмотрела на часы — без двадцати пять.
Пора было забирать Тимошу.
***
Тимоша выскочил из автобуса первым — раскрасневшийся, с бумажной короной на голове.
— Ба! Ба! Там был волк, и он съел бабушку, а потом пришли охотники и разрезали ему живот, а бабушка вылезла живая!
— Живая? — переспросила Валентина Сергеевна. — Ну слава богу.
— Ага! А ты чего такая?
— Какая?
— Ну, такая. Как будто у тебя зуб болит.
Валентина Сергеевна присела перед ним на корточки и поправила корону.
— Знаешь, Тимоша, — сказала она. — Бабушки в сказках иногда бывают очень доверчивые. Пускают в дом волков, принимают их за своих. А потом приходится вылезать.
— Из живота?
— Ага. Из живота.
Тимоша засмеялся, и она засмеялась вместе с ним. Это был первый раз за весь день, когда ей было не больно.
***
Дома пахло жареной курицей. Катя стояла у плиты в новом свитере, с распущенными волосами, с заклеенным пластырем пальцем — порезалась, наверное, когда резала хлеб.
— Мамуль! Вы где были так долго? Я уже волноваться начала!
— Тимоша в театре был, — сказала Валентина Сергеевна. — Ты разве не знала?
— Ой, — Катя хлопнула себя по лбу. — Совсем забыла. Мам, прости. Голова совсем не варит из-за Олега. Ты, наверное, с часу там мёрзла?
Валентина Сергеевна посмотрела на дочь. На её чистое, свежее лицо. Ни следа слёз. Губы чуть подкрашены. Вот же она, Катя. Её Катюша. Которую она носила на руках, когда та болела ветрянкой. Которой шила платье на выпускной, потому что купить было не на что. Которой отдала свои сбережения на свадьбу.
«Они все привыкают».
— Нет, — сказала Валентина Сергеевна. — Не мёрзла. Я домой возвращалась. Ненадолго.
Катя отвернулась к плите.
— Да? А я и не слышала. Я, наверное, в душе была.
— Наверное, — согласилась Валентина Сергеевна. — Наверное, в душе.
Она ушла в Тимошину комнату и села на раскладушку. Раскладушка скрипнула. Из кухни доносился стук ножа и Катин голос — она напевала что-то под нос.
Валентина Сергеевна достала из-под раскладушки свой старый чемодан — тот самый, с отломанным колёсиком, с которым приехала три месяца назад. Открыла. Вещей у неё было немного: два платья, кофты, халат, ночные рубашки, тапочки, косметичка с таблетками. За десять минут всё уместилось.
Тимоша стоял в дверях и смотрел.
— Ба, ты куда?
— Домой, солнышко. К своим гераням.
— А как же я? А кто меня из школы будет забирать?
Валентина Сергеевна обняла его и долго не отпускала. От его макушки пахло детским шампунем и чуть-чуть — театральной пылью.
— Мама будет забирать, — сказала она. — Или папа. Папа скоро вернётся, вот увидишь. Совсем скоро.
***
Чемодан она задвинула обратно под раскладушку. Катя не заметила.
Поздно вечером, когда Тимоша уснул, дочь зашла к ней в комнату и присела на край раскладушки. От неё пахло кремом для рук и мятной жвачкой.
— Мамуль, ты не спишь? Я про завтра хотела. Ты только не волнуйся, ладно? Там риелтор хороший, всё объяснит. И Олег будет. Ты увидишь, какая там кухня — двенадцать метров! Ты же всегда мечтала о большой кухне.
— Катюш, — сказала Валентина Сергеевна в темноту. — А давай знаешь как сделаем? Если уж я продаю свою квартиру, давай трёшку оформим на нас двоих. Мне — долю, сколько я вложу. Тебе — остальное. По-честному. Мне так спокойнее будет.
Раскладушка скрипнула — Катя резко выпрямилась.
— Мам, ну зачем? Это же лишняя волокита. Лишние бумажки, лишние налоги. И Олег обидится. Он скажет — твоя мама нам не доверяет.
— А вы мне доверяете?
— Конечно, доверяем! Мам, ну при чём тут это? — Катя заговорила быстро, горячо. — Доли — это когда люди чужие. Когда разводятся, когда судятся. А мы же семья! Ты что, думаешь, я тебя на улицу выгоню? Свою мать? Мам, ну как тебе такое в голову пришло?
— Не знаю, Катюш, — сказала Валентина Сергеевна. — Пришло вот.
— Это тебе Зоя твоя наговорила, — Катя встала. В голосе у неё впервые зазвенело раздражение. — Вечно она в чужие дела лезет. Мам, давай так: никаких долей. На меня — и точка. Иначе Олег не согласится, а без него мы трёшку не потянем. Спокойной ночи.
Она вышла и прикрыла дверь. Чуть громче, чем нужно.
Валентина Сергеевна лежала с открытыми глазами и слушала, как за стенкой Катя кому-то пишет сообщения — телефон тихонько пиликал каждые полминуты. Ей больше не нужно было гадать кому.
***
Она дождалась субботы.
Сама не знала зачем. Можно было уехать в пятницу вечером — последний автобус на Каменск уходил в девять. Но что-то её держало. Может быть, ей хотелось, чтобы Катя сама всё сказала. Чтобы дочь посмотрела ей в глаза и хоть раз в жизни сказала правду.
В субботу утром Катя подлетела к ней с чашкой кофе.
— Мамуль, ну что, едем смотреть трёшку? В одиннадцать договорились. Олег уже выехал. Мам, ты не представляешь, как я волнуюсь. Мне кажется, это судьба. Мы снова будем все вместе.
— Катюша, — сказала Валентина Сергеевна. — Сядь.
Катя села. На краешек стула, держа чашку обеими руками.
— Квартиру я продавать не буду.
У Кати дрогнули губы.
— Мам, ну ты чего? Мы же договорились…
— Мы ни о чём не договаривались. Ты говорила, я слушала. А теперь ты послушай. Квартиру я продавать не буду. Ни сейчас, ни через год. Я уезжаю домой. Сегодня. Автобус в два.
— Мам! — Катя вскочила, чашка плеснула ей на свитер. — А Тимка?! А работа моя?! Ты что, бросаешь нас? Из-за чего? Из-за того, что Олег ушёл? Так он вернётся, если ты…
— Он вернётся, если я квартиру продам? — тихо спросила Валентина Сергеевна. — На тебя оформлю? Да, Катюш?
— Ну… ну да. Он же говорил…
— Катя. Я была дома в пятницу. В час дня. Вы с Олегом по громкой связи разговаривали.
Катя застыла с открытым ртом. Кофе с её свитера капал на пол — кап, кап, кап. Валентина Сергеевна машинально подумала, что надо бы вытереть, а то впитается в ламинат.
— Мам… — Катины глаза метнулись в сторону. — Мам, ты не так поняла. Это мы просто… Это Олег пошутил, а я ему подыграла. Ты же знаешь, у него юмор такой…
— Пансионат в Сысерти — это тоже юмор? Где бабушкам йогу делают?
Катя опустилась на стул. Закрыла лицо руками — так же, как три недели назад в прихожей, когда Олег ушёл. Тогда Валентина Сергеевна бросилась её обнимать. Сейчас — не двинулась с места.
— Мам, ты не понимаешь, — глухо сказала Катя сквозь пальцы. — Ты не понимаешь, как нам тяжело. У нас ипотека за эту двушку ещё восемь лет. Олег на складе за копейки. Я на своей работе сижу на испытательном. Тимке скоро в секции, на английский, на всё деньги нужны. А у тебя в Каменске квартира стоит — ты в ней одна, зачем тебе две комнаты? Тебе одной и однушки хватило бы! Я просто хотела, чтобы у нас был шанс. Чтобы мы жили нормально. Разве это преступление?
— Нет, — сказала Валентина Сергеевна. — Это не преступление. Это просто подло.
Катя отняла руки от лица. Глаза у неё были сухие.
— Ты меня никогда не любила, — сказала она вдруг. — Ты всегда себя любила больше. Свою квартиру, свои герани, свою Зою, свою ходьбу с палками. Тебе на внука наплевать.
Валентина Сергеевна почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Будто натянутая много лет верёвочка, на которой держалось всё — терпение, надежда, страх остаться одной, — наконец лопнула. И стало легко. Почти невесомо.
— Катюша, — сказала она мягко. — Я тебя люблю. Больше, чем ты думаешь. Поэтому я и не дам тебе сделать со мной то, что ты задумала. Потому что когда-нибудь ты бы себе этого не простила. А я — тебе.
***
Олег приехал в половине одиннадцатого. Позвонил в дверь, вошёл с букетом хризантем и тортом — видно, готовился к роли прощающего мужа.
Увидел в прихожей чемодан с отломанным колёсиком. Увидел Катю — бледную, в облитом кофе свитере. Увидел тёщу — в пальто, в застёгнутых сапогах, с сумкой через плечо.
— А… а что происходит? — спросил он.
— Ничего, Олег, — сказала Валентина Сергеевна. — Можешь возвращаться домой. Тёща уезжает к себе. Как ты и хотел.
Олег растерянно посмотрел на жену. Катя отвела глаза.
— Мам, подожди, — сказал он вдруг, и Валентина Сергеевна вздрогнула: никогда за восемь лет он не называл её мамой. — Мам, давайте сядем, поговорим. Ну неправильно как-то это всё…
— Олег, — сказала она. — Хризантемы поставь в воду. Они долго стоят, если воду менять. А торт отдай Тимоше. Он сладкое любит.
Она взяла чемодан. Колёсико скрипнуло и застряло, как всегда. Валентина Сергеевна приподняла чемодан за ручку и понесла его к лифту на весу.
Тимоша выбежал на площадку в одних носках.
— Ба! Ба, а ты приедешь?
— Приеду, солнышко. А ты ко мне приедешь. На каникулы. Будем с тобой пельмени лепить. Я тебя научу. Хочешь?
— Хочу!
Двери лифта закрылись. Последнее, что увидела Валентина Сергеевна, — Тимошина ладошка, которой он махал ей вслед изо всех сил. И Катя за его спиной — неподвижная, с опущенными руками.
***
В автобусе на Каменск Валентина Сергеевна проплакала всю дорогу. Тихо, отвернувшись к окну, чтобы никто не видел. Мимо проплывали ноябрьские поля, присыпанные первым снегом, голые берёзы, автозаправки, придорожные кафе с яркими вывесками. Женщина на соседнем сиденье молча протянула ей пачку бумажных платков и больше ничего не спрашивала.
Зоя встретила её на остановке. Обняла, забрала чемодан.
— Ну, — сказала она. — Рассказывай.
— Потом, Зой. Пойдём домой. Чаю хочу. Своего, из своей кружки.
Квартира встретила её запахом геранек и пыли. Зоя, как и обещала, поливала цветы, и герани на балконе стояли пышные, красные, как будто никуда их хозяйка и не уезжала. На кухне капал кран — кап, кап, кап. Валентина Сергеевна подошла, подкрутила вентиль, как делала всегда, — и кран замолчал.
Она села на свою табуретку у окна и вдруг поняла, что дома. Что эти облупившиеся подоконники, этот старый холодильник «Бирюса», который урчит по ночам, как кот, этот вид на школьный стадион — это её. И никто её отсюда не выпишет, никуда не отправит и не скажет ей «поплачет — привыкнет».
— Знаешь, Зой, — сказала она, когда подруга поставила перед ней чашку. — Я ведь почти подписала. Ещё бы неделька — и подписала бы. Сама. Своими руками.
— Знаю, Валь, — сказала Зоя. — Мы все почти подписываем. Ты молодец, что не подписала.
Она помолчала, покрутила в руках сахарницу.
— У меня ведь, Валь, тётка так же. Помнишь тётю Шуру с Красногорского? Сыну квартиру отписала, чтобы «с наследством не возиться». А через полгода невестка ей замки сменила. Тётя Шура потом до самой весны у меня на раскладушке спала, пока комнату в общежитии не сняли. Я тебе тогда не рассказывала — стыдно ей было. А сейчас думаю: зря не рассказывала. Может, кто-нибудь бы вовремя задумался.
— Может, — кивнула Валентина Сергеевна и обхватила ладонями горячую кружку. Кружка была с отколотым краешком и с нарисованной синей рыбкой. Тридцать лет она из неё пила. И ещё, бог даст, попьёт.
***
Катя не звонила месяц. Потом позвонила — сухо, по-деловому, спросила, не может ли мама на Новый год взять Тимошу к себе на неделю, потому что у них с Олегом «наконец-то» путёвка в санаторий.
— Привози, — сказала Валентина Сергеевна. — Конечно, привози.
Тимоша приехал тридцатого декабря, с огромным рюкзаком и пластмассовым мечом. Они лепили пельмени — он, конечно, больше мял тесто, чем лепил, и всё лицо у него было в муке, и весь стол, и даже кот Зои, который зашёл в гости по-соседски. Они ходили на горку за Дом культуры. Они наряжали маленькую ёлку на балконе между геранями.
Вечером тридцать первого Тимоша, уже засыпая на бабушкином диване, вдруг спросил:
— Ба, а мама сказала, что ты нас бросила. Это правда?
Валентина Сергеевна долго молчала. Гладила его по голове.
— Нет, Тимоша, — сказала она наконец. — Я никого не бросала. Я просто вернулась к себе домой. Знаешь, у каждого человека должен быть свой дом. Даже у бабушки. Особенно у бабушки. Вот вырастешь — поймёшь.
— А можно, когда я вырасту, я к тебе буду приезжать?
— Нужно.
Тимоша улыбнулся сквозь сон и уснул.
***
Весной Катя позвонила снова. На этот раз голос был другой — тихий, неуверенный.
— Мам. Ты прости меня. Я тогда… я не знаю, что на меня нашло. Олег всё время говорил, что мы так и будем в этой двушке до старости, что надо как-то крутиться, что у всех родители помогают, одни мы, как дураки. И я… ну, я повелась. Мам, я правда не хотела тебя в пансионат. Ну, может, хотела, но не по-настоящему. Мам, ты меня слышишь?
— Слышу, Катюша.
— Ты меня простишь?
Валентина Сергеевна стояла на балконе. Герани выпустили первые бутоны. Внизу, на школьном стадионе, мальчишки гоняли мяч.
— Я тебя уже простила, — сказала она. — Давно. Ещё в автобусе. Но квартиру я не продам. И на тебя не перепишу. И жить у вас больше не буду. Тимошу — бери ко мне на все каникулы. Деньгами — помогу, сколько смогу. Немного, но помогу. По-честному. А не так, как вы хотели.
Катя помолчала.
— Хорошо, мам, — сказала она наконец. — Это честно.
***
А теперь хочу спросить вас, дорогие читатели. Катя с мужем действительно жили тяжело: ипотека, маленькая зарплата, ребёнок. А у матери стояла в другом городе квартира, где она жила одна. Может быть, Валентина Сергеевна всё-таки должна была помочь дочери с жильём — пусть даже её обманули? Или она правильно сделала, что сохранила свой дом и не отдала последнее? Где граница между помощью детям и тем, чтобы позволить им тобой воспользоваться? Жду ваших мнений в комментариях — давайте поспорим. Особенно интересно услышать тех, кто сам когда-то стоял перед таким выбором.
И подписывайтесь на канал, если хотите читать новые истории первыми. Их здесь будет ещё очень много.
