– Ярик, открой форточки, а то твоя деревня опять рыбой провоняла!
Филипп сказал это с набитым ртом. В руке у него была половина моего леща, самая жирная, с икрой, он сам выбрал её из корзины. Двенадцать человек за длинным столом на веранде засмеялись кто как: кто в голос, кто в салфетку.
Я отряхнула ладони одну о другую, будто сбивала с них соль. Привычка с коптильни: соль въедается в кожу, и руки сами ищут, как от неё избавиться.
Четырнадцатое июня, Ярославу пятьдесят шесть. В углу участка дымил мангал, пахло углём, жареным луком и моей ольхой. Я привезла четыре килограмма леща холодного копчения, потому что Ярослав его любит. А Филипп его ест и ругает. Так повелось с самого начала.
Семь лет мы с Ярославом жили на два дома. Он здесь, под Ярославлем, в доме, который построил своими руками. Я у себя в деревне на Рыбинском водохранилище, при коптильне: ИП, две камеры, заказы от трёх ресторанов. Брата его за эти годы я видела раз двадцать восемь – дни рождения, майские, Новый год. И на каждом застолье слышала одно и то же слово: «деревенщина». Иногда ласково, «деревня наша», иногда через весь стол, с хохотом. Но всегда при людях.
– Филя, хватит, – сказал Ярослав. Он снял очки, покрутил их на шнурке и надел обратно.
– А чё я? Я ж любя! – Филипп откинулся на стуле и забарабанил пальцами по столешнице. – Деревня, она и в Ярославле деревня. Римм, ну скажи «молоко»!
Я промолчала. Окаю я с детства, у нас на Волге все так говорят, и стыдиться тут нечего. Но Филипп каждый раз просил «скажи молоко», и кто-нибудь непременно смеялся.
Почему я терпела? Потому что знала историю этих братьев. Отец бросил семью в восемьдесят третьем, Филиппу было шесть, Ярославу тринадцать. Мать работала в две смены, а старший водил младшего в садик, потом в школу, разнимал его драки и врал за него учителям. Ярослав до сих пор смотрит на брата как на того шестилетнего. И я не хотела, чтобы он выбирал между нами.
Хотя однажды он уже выбирал, только сам этого не понял. Его первая жена двадцать лет кормила эту родню: все праздники здесь, на веранде, все салаты и холодцы на два десятка человек – на ней. В шестнадцатом году она ушла. Ярослав говорил: «Устала она от меня». А я думала: от кого именно она устала, ещё вопрос.
Было и другое, о чём Ярослав рассказал мне не сразу. Четыре года назад он дал Филиппу четыреста тысяч на кафе. «До первой прибыли», – пообещал тогда брат. Прибыли с тех пор, по его словам, так и не случилось.
– Слышь, деревня, а ещё рыбка есть? – Филипп потянулся к корзине. – Хоть и воняет, а вкусно, зараза.
Он вытер жирные пальцы о мою льняную салфетку, которую я привезла специально под рыбу, скомкал её и бросил на траву, под ноги.
Шею залило жаром до самых ушей. Под ногтями защипала соль, как будто я только что из камеры. Я смотрела на белый комок в траве и понимала: если сейчас промолчу, буду молчать уже до конца жизни. Сколько ещё раз мне проветривать за собой чужой дом?
Я встала, подняла салфетку и сложила её вчетверо.
– Рыба пахнет ольхой, Филипп, – сказала я. – Трое суток на ольховых опилках. Это не грязь, это дым. А вот шутка твоя про деревню седьмой год пахнет одним и тем же. Нафталином.
Первой фыркнула тётка Ярослава, сухая старушка в соломенной панаме. За ней засмеялся сосед, потом кто-то ещё. Смеялись уже не надо мной.
Филипп покраснел под своим рыбацким загаром. Открыл рот, закрыл, хмыкнул и пошёл к мангалу ворошить угли, хотя ворошить там было нечего.
– Остра, – тихо сказал Ярослав, и я видела, что он прячет улыбку в стакан с морсом.
Филипп ушёл к машине «за минералкой» и просидел там полчаса. Я стояла у стола, держала сложенную салфетку, и пальцы у меня были горячие, словно я долго грела их над углями. Получилось. Впервые за все эти годы я ответила так, что смеялись не над деревней, а над ним.
Вечером, когда гости разъехались и на веранде остались только комары и запах дыма, Ярослав вынес маленькую коробочку. Он всегда говорит важное, глядя куда-нибудь в сторону, вот и тут смотрел на тёмную яблоню.
– Так. Давай по порядку, – сказал он. – Мне пятьдесят шесть. Тебе пятьдесят два. Хватит на два дома. Выходи за меня.
Я засмеялась и сказала «да». С таким оканьем, что он тоже засмеялся.
А утром Филипп прислал брату голосовое. Ярослав включил его на громкую связь, не подумав, и я услышала всё до слова:
– Ну, Ярик, поздравляю! Бесплатная кухня на праздники у нас теперь есть! А банкет на ваше знакомство семей беру на себя. В моём кафе сделаем, по-родственному!
***
В июле Ярослав привёз брата ко мне в деревню. Филипп давно просился на водохранилище, «половить нормального судака», и в пятницу вечером у моих ворот встали две машины: Ярославова «Нива» и Филиппов внедорожник, а с ним Диана в белых кроссовках, сразу же утонувших в июльской пыли.
– Ну, показывай своё производство, деревня, – сказал Филипп, оглядывая двор.
Производство моё – это бывший колхозный гараж, который я выкупила девять лет назад и отделала изнутри нержавейкой. Две камеры, дымогенератор, холодильник на полтонны. В ту пятницу во второй камере шли вторые сутки холодного копчения: сорок килограммов леща под заказ ресторана в Рыбинске. Холодное копчение не любит суеты. Двадцать шесть градусов, ровный дым, трое суток без перерыва. Генератор работал от удлинителя, протянутого из дома, потому что новую линию в гараж мне обещали провести только к осени.
Я предупредила всех за ужином. Сказала прямо, глядя на Филиппа:
– В гараж не ходим. Провода не трогаем. Там сорок килограммов чужого заказа.
– Да кому нужны твои провода, – отмахнулся он.
Ночью они сидели у бани с колонкой. Я уснула под их музыку, а проснулась в шесть утра от тишины. Не гудел генератор. Не тянуло дымом из-под двери гаража.
Удлинитель лежал на траве у бани, воткнутый в колонку. Камера стояла холодная, мокрая, и пахло из неё не ольхой, а кислым. Июльская ночь, семь часов без дыма. Я открывала рыбину за рыбиной и уже знала ответ, но всё равно открывала, потому что руки не могли остановиться. Сорок килограммов. По девятьсот рублей за килограмм оптом – тридцать шесть тысяч. И ресторан, который ждал меня в понедельник, а я теперь должна была звонить и извиняться.
Филипп вышел на крыльцо в десятом часу, в шортах, с кружкой кофе.
– Ну чё ты, деревня? Я ж только колонку воткнул, у тебя розеток нормальных нет. Рыбы в водохранилище – завались, ещё наловишь.
Он прошёл мимо меня в гараж, достал телефон и начал снимать. Камеру, ящики, мою этикетку «Коптильня Головановой» на коробках. И говорил в телефон весёлым голосом, каким говорят ведущие на рынке:
– Вот так, друзья, деревня рыбку коптит! В сарае, на соплях, на удлинителе. Фермерский продукт, ага!
– Филя, ну убери, – Диана дёрнула его за рукав, но как-то вяло, больше для порядка.
Ролик тут же ушёл в его сторис.
Ярослав вышел следом, увидел меня у ящиков, всё понял без слов. Покраснел до самых очков и полез за телефоном.
– Сколько? Я переведу. Римма, сколько?
– Во, Ярик заплатит, – засмеялся Филипп. – Как всегда.
Вот это «как всегда» меня и добило. Внутри всё стянуло, как леску на морозе, а в висках застучало. Я ведь уже пробовала разговаривать по-хорошему. В двадцать первом году сказала Ярославу, что брат его меня унижает, и услышала: «Филя без злобы, у него язык такой». В двадцать третьем на юбилее матери Дианы я ответила Филиппу при всех, коротко и вежливо. Он нажаловался брату, что я «завелась на ровном месте», и Ярослав потом неделю просил меня «не заводиться». Тогда я отступила. Но сейчас речь шла не о словах.
Я отряхнула ладони и повернулась к Ярославу.
– Убери телефон. Не ты выдёргивал.
Потом посмотрела на Филиппа.
– Ролик удали. Сейчас, при мне. Там моя марка, мои коробки и моё имя на этикетке. Снимать моё производство без моего согласия, да ещё с таким текстом, ты права не имеешь. Не удалишь – я отправлю жалобу в соцсеть, и ролик снимут без тебя, а заодно и страницу проверят.
– Ты чё, серьёзно? Из-за шутки?
– Из-за сорока килограммов, – сказала я. – Тридцать шесть тысяч. Я их запомню, Филипп. Удаляй.
Он хохотнул, посмотрел на брата. Ярослав молчал и смотрел на него поверх очков, тяжело, как, наверное, смотрел в детстве, когда младший опять разбивал соседское окно. Филипп забарабанил пальцами по экрану, ткнул пару раз и развернул телефон ко мне: пусто, ролика нет.
К полудню они уехали, так и не дождавшись судака. Я села на порог гаража, прямо на нагретый бетон. Пахло мокрыми опилками, где-то в траве трещал кузнечик, а у меня гудели ноги, словно я весь день таскала ящики. Я сама поставила его на место. Без Ярослава, без крика.
Вечером Ярослав позвонил из машины, когда брат уже высадился у себя.
– Ты была права, – сказал он. – Я с ним поговорю. По-настоящему.
Я не стала спрашивать, что значит «по-настоящему» после стольких лет. Просто сказала «хорошо» и пошла мыть камеру. Новую партию я заложила той же ночью и спала у гаража на раскладушке.
А через неделю Ярослав переслал мне сообщение от брата: «Скажи своей, пусть не дуется. В сентябре приезжайте на дегустацию банкета. Покажу деревне, как в городе кормят».
***
Кафе «Береговая» стояло на набережной, у самой Волги: панорамные окна, лампочки на проводах, меню мелом на чёрной доске. Шестого сентября, в субботу, мы приехали туда с Ярославом к часу дня. Филипп встретил нас на парковке у нового белого кроссовера.
– Три месяца как взял, – похлопал он машину по капоту.
– А кафе всё в минус? – спросил Ярослав спокойно, будто между делом.
– Кредит, Ярик, всё в кредит! Сам знаешь, как сейчас.
Ярослав кивнул и ничего не сказал. Я видела, как он поправил очки на шнурке.
В зале было человек пятнадцать посетителей, суббота. Филипп повёл нас через весь зал к столу у окна и говорил громко, на публику, как со сцены:
– Знакомьтесь, ребята, невестка брата! Из колхоза, натуральная! Римм, скажи «огурцы», пусть послушают, как окают!
Двое официантов улыбнулись. Женщина за соседним столом обернулась. Я села и положила ладони на скатерть плашмя, чтобы они лежали спокойно.
Дегустация была серьёзная: восемь блюд на пробу. Филипп перечислял, загибая пальцы: банкет на всю родню, три тысячи шестьсот с гостя, «но для своих сделаем дешевле». Потом принесли закуски, и среди них рыбную тарелку. В меню она стояла за восемьсот девяносто рублей, с подписью «от фермерского поставщика с Рыбинского водохранилища».
Я положила в рот кусочек леща и перестала жевать.
Можжевельник и укропное семя. Тонко, на самом дне вкуса. Этот рецепт я подбирала два сезона, и больше ни у кого в округе его нет.
– Вкусно? – спросил официант, совсем мальчишка, с блокнотом. – Это наша гордость. Настоящий фермерский, не магазинный. Сейчас покажу!
Он убежал и вернулся с пустой вакуумной упаковкой, сияя, как будто выиграл в лотерею. На этикетке было напечатано: «Коптильня Головановой. Лещ холодного копчения. Партия от четырнадцатого августа».
Моя этикетка, моя августовская партия.
Июнь, июль, август – три поставки по тридцать две тысячи в некое ООО «Причал» на Набережной. Кафе нашло меня по объявлению весной, со мной говорила только администратор, вежливая девушка, которая с июля повторяла одно: «Оплата на следующей неделе». Девяносто шесть тысяч. Названия «Береговая» в документах не было ни разу. А сама я в кафе Филиппа не ездила никогда, мне хватало его на семейных праздниках.
– Слышь, деревня! – Филипп поднялся, держа телефон камерой ко мне. – Давай ролик для подписчиков. Покажи, как в колхозе рыбу потрошат! Принесите ей судака сырого и нож. Народ, смотрите, сейчас будет мастер-класс от деревни!
Посетители заулыбались. Кто-то за дальним столом тоже поднял телефон.
Щёки у меня горели так, что я чувствовала их кожей. Стало тихо в голове, только звякнула где-то ложка о блюдце. Я подумала: а ведь он сейчас продаёт мою рыбу этим людям по восемьсот девяносто за тарелку. И смеётся надо мной их же смехом.
Я не встала. Посмотрела прямо в его телефон и сказала, не повышая голоса, но так, чтобы слышали соседние столы:
– Мастер-класс у меня стоит пять тысяч. Деньги вперёд, Филипп. У вас, говорят, с оплатой поставщикам туго.
Он перестал барабанить пальцами по корпусу телефона. Моргнул. Не понял, конечно, откуда мне знать, но что-то кольнуло. Потом хохотнул:
– Во даёт! Бизнесменка! Ладно, отбой, ребята.
Официант унёс упаковку. Ярослав посмотрел на меня долгим взглядом, но ничего не спросил при брате.
Дома, вечером, я открыла на телефоне систему ветеринарных документов, через которую оформляю каждую партию. Получатель всех трёх поставок – ООО «Причал». Адрес – Набережная, тот самый дом с панорамными окнами. Директор – Ведерникова Д. С. Диана так и не сменила девичью фамилию, Ярослав когда-то рассказывал об этом со смешком.
Я сидела над экраном и не знала, смеяться мне или плакать. Кафе брата моего жениха всё лето кормит гостей моей рыбой. И при этом оно же мне должно.
Десятого сентября я отправила в ООО «Причал» официальную претензию: три накладные, три ветеринарных документа, вся сумма до копейки, тридцать дней на оплату. Дальше арбитраж. Ярославу я ничего не сказала. Это были мои поставки и мой долг, а брат за брата не отвечает.
Через пять дней позвонила Диана. Голос у неё был торопливый, мокрый.
– Римм, это ж ты? Голованова? Ой, я как увидела претензию, чуть со стула не упала. Филя не знает, честно. Он выручку снял, на машину добавил, а мне сказал крутиться. Я до десятого всё отдам, клянусь. Только Ярославу не говори, ну пожалуйста, они же разругаются навсегда.
– Хорошо, – сказала я. – До десятого.
Вечером Филипп прислал мне стикер с медвежонком и надписью «мир». А брату сообщил, что банкет будет по три двести, «по-родственному, со скидкой». Ярослав показал мне переписку и улыбнулся с облегчением.
– Видишь, он отходчивый. Я же говорил.
Я кивнула. Может, правда отходчивый. Может, Диана заплатит, и всё это останется между нами двумя, а на свадьбу я приду с лёгким сердцем. Я хотела в это верить.
Срок по претензии истекал десятого октября. И на десятое же октября был назначен ужин знакомства семей. Двадцать пять гостей и банкет от «Береговой».
***
Утром десятого октября я открыла банковское приложение раньше, чем поставила чайник. Поступлений не было. Диана не брала трубку, потом пришло короткое «перезвоню», и больше ничего.
К пяти часам на участок Ярослава съехались двадцать пять человек. С его стороны четырнадцать: тётка в своей неизменной панаме, двоюродные, соседи по даче, Филипп с Дианой. С моей одиннадцать: сын, сестра с мужем, племянницы. Банкет привезли две машины из «Береговой», официанты накрыли длинный стол на застеклённой веранде. Ярослав ещё в среду перевёл брату восемьдесят тысяч, по три двести за гостя. Пахло запечённой бараниной, яблоками и октябрьской сыростью из сада, в углу тихо гудел обогреватель.
Я в этот раз ничего не готовила и ничего не привезла. Мы так договорились с Ярославом: на этом ужине я гостья.
Рыбная тарелка стояла прямо передо мной. Лещ, нарезанный тонко, ломтями. Я узнала его ещё до того, как попробовала, по цвету среза.
Тосты шли один за другим. Сестра моя сказала, что рада. Тётка сказала, что Ярославу давно пора. А потом поднялся Филипп с бокалом, уже раскрасневшийся.
– Ну, Ярик! – начал он на весь стол. – Отмучился ты один! Теперь праздники опять у тебя, как при старой хозяйке. Готовить на родню будешь ты, деревенщина! – и ткнул бокалом в мою сторону. – Руки-то привычные, рыбьи!
Он захохотал первым, громко, запрокинувшись. Кто-то из его двоюродных засмеялся следом. Мой сын не засмеялся. Сестра поставила вилку.
– А рыбка, кстати, моя гордость, – Филипп кивнул на тарелку передо мной. – Фермерская! Не то что деревенская, которую только кошкам.
Он сел и забарабанил пальцами по скатерти, довольный.
Я посмотрела на Диану. Она смотрела в свою тарелку и не поднимала глаз.
«Как при старой хозяйке». Двадцать лет у плиты на два десятка человек. И вот теперь эту плиту, вместе с фартуком и с тем самым словом, передавали мне. Публично, при моём сыне, за неделю до ЗАГСа. Ладони у меня стали сухими и шершавыми, как после целого дня в соли. Я отряхнула их одну о другую и встала.
– Филипп, – сказала я. Не громко. За столом стало тихо, только гудел обогреватель. – Эта рыба моя. Лещ холодного копчения, партия от четырнадцатого августа, можжевельник и укропное семя. Ваше кафе получило от меня три поставки: в июне, в июле и в августе. Девяносто шесть тысяч. Не заплачено ни рубля. Претензия у вас с десятого сентября, срок по ней истёк сегодня.
– Ты чё несёшь? – Филипп даже засмеялся. – Какие поставки, какое кафе?
– ООО «Причал», – сказала я. – Директор Ведерникова. Июльскую партию, которую ты мне сгубил ради колонки, я тебе простила. Эту – нет. А за этот стол Ярослав заплатил тебе восемьдесят тысяч. В том числе за мою рыбу. За которую ты мне так и не заплатил.
Я положила телефон перед Ярославом экраном вверх: три накладные, три ветеринарных документа, получатель, адрес на Набережной.
Филипп повернулся к жене.
– Дин, она чё, врёт?
Диана побелела так, что стали видны веснушки под пудрой.
– Филя, это правда, – сказала она совсем тихо. – Я не сказала тебе. Ты же выручку на машину забрал.
Мой сын встал из-за стола, обошёл его и встал рядом со мной. Просто встал, положив руку мне на плечо. Ничего не сказал, и не надо было.
Ярослав читал. Медленно, как читает чертежи, водя пальцем по экрану. Снял очки, повесил их на шнурок.
– Так, – сказал он. – Давай по порядку. «Причал» – это ты. Ты должен Римме. А с меня ты взял деньги за её же рыбу. Четыреста я дал тебе четыре года назад, до первой прибыли. А прибыли нет. Зато есть новая машина.
– Ярик, ну ты чё, – Филипп развёл руками. – Из-за деревни? Родного брата?
Ярослав посмотрел на него поверх стола. Долго, может быть, целую минуту. Я видела, как у него ходят желваки, и думала, что он вспоминает сейчас то же, что и я: веранду, полную гостей, и одну женщину у плиты, которая однажды собрала сумку.
– Я думал, она от меня ушла, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – А она от этого ушла.
Потом встал и показал рукой на выход с веранды.
– Филипп. Дверь там. Остынешь – позвонишь. И первым делом извинишься перед Риммой.
Филипп оглядел стол. Никто не смеялся. Тётка в панаме смотрела в сторону, двоюродные уткнулись в тарелки. Диана первой взяла сумку.
– Идём, Филя.
Хлопнула калитка, взревел белый кроссовер, и стало тихо. Только капала вода с навеса на ступеньку.
Я села. Колени вдруг ослабли, будто я весь день простояла у камеры. Сын налил мне воды, и я выпила её залпом, холодную, с привкусом лимона.
– Римма, – вдруг сказала тётка через весь стол, – а рецепт этого леща ты мне дашь? Я такого вкусного сроду не ела.
И все засмеялись. Только теперь со мной, а не надо мной. Ярослав нашёл под столом мою руку и сжал. Ладонь у него была горячая.
***
Деньги пришли через три дня, тринадцатого октября. Вся сумма от ООО «Причал», в назначении платежа сухо: «Оплата по претензии». Ни звонка, ни слова. Филипп не позвонил ни брату, ни мне. Диана прислала одно сообщение: «Прости. Спасибо, что ждала».
Ярослав в тот же вечер сказал, глядя в окно, как всегда:
– Так. Новый порядок. Праздники – у того, кто зовёт. И готовит тот, кто зовёт. Новый год встретим в ресторане у реки, кто хочет, пусть приходит.
Я не стала спорить. Я вообще за эту неделю ни разу не стала себя оправдывать. Ни за оканье, ни за руки, ни за запах ольхи, который въелся в мои куртки навсегда.
Семнадцатого октября мы расписались. Свадебный стол накрыли у нас дома, на той же веранде, человек на пятнадцать. Еду заказали, а рыбу я привезла сама. Свою, из последней партии, с можжевельником. Не потому что должна, а потому что хотела, чтобы на моей свадьбе был мой лещ.
Стул Филиппа за столом так и остался пустым. Тётка в панаме, получившая рецепт, весь вечер выспрашивала про опилки и температуру и записывала в телефон.
К середине вечера на веранде стало жарко, и сквозь тепло пробился ольховый дымок от рыбы. Ярослав встал и распахнул окно. Не проветрить, нет. Соседка через забор крикнула, что пахнет на всю улицу, нельзя ли и ей кусочек.
Я положила ей рыбу на тарелку и отряхнула ладони одну о другую. Соли на них не было. Просто привычка. Только теперь от этой привычки хотелось смеяться.
