– Подпиши тут и тут. Не читай, там сорок страниц.
Родион положил бумаги поверх моей распечатки, прямо на недопроверенный узел, и сверху пристроил ручку. Раскрытую. Он всегда раскрывал её заранее, чтобы я не тратила его время.
Был понедельник, без двадцати семь. КБ уже опустело, гудел один плоттер, и от окна тянуло холодом: батареи на заводе ещё не включили.
Я сидела на отцовском стуле. Деревянный, с гнутой спинкой. Он девятнадцать лет стоял во главе стола совещаний. В первый же месяц директорства муж выставил его в коридор и заказал себе кожаное кресло. Я унесла стул в бюро.
Одиннадцать лет назад отец отошёл от дел и уехал к морю, в Зеленоградск. Свой пакет акций «Вентмаша» он подарил мне. Директором поставил зятя. На прощание сказал: «Директора нанимают, дочка, а хозяин один. Но под руку ему не лезь».
Я и не лезла. За эти годы я подписала двадцать шесть таких бумаг и не прочла ни одной.
Почему? Тогда мне казалось, что причин хватает: завод при Родионе вырос вдвое, а я любила чертежи, не совещания. И мне было очень жаль его гордость. Каково мужчине быть наёмным у собственной жены? Вот я и держалась в тени, чтобы ему было легче.
Один раз я всё-таки попробовала из неё выйти: четыре года назад попросилась в совет директоров.
– Не доверяешь? – спросил он тогда. – Рули сама, а я посмотрю, как ты с банками поговоришь.
И неделю молчал дома. Я отступила.
– Риммуль, меня водитель ждёт, давай быстрее, – сказал он теперь и поправил манжету, чтобы из-под неё показались часы. Этим жестом он торопил поставщиков, подчинённых и меня.
– Что это?
– Бюллетень, внеочередное собрание. Техническая бумага, сдать надо до понедельника, двадцать восьмого. Галочку я уже поставил, чтоб ты не мучилась.
Я посмотрела на лист и увидела в клетке «за» аккуратную карандашную галочку: клетка была моя, а галочка – его.
– Оставь, я прочитаю.
Он даже не сразу понял. Потом засмеялся, по-доброму, как смеются над ребёнком, который взялся за папин портфель.
– Ты? Римма, там юристы писали: допэмиссия, подписка, проспект. Твоё дело – железки, вот и черти свои вентиляторы, а сюда не лезь, всё равно не поймёшь.
– Я читаю чертежи на сто листов, осилю и это.
– Не усложняй. – Он постучал пальцем по раскрытой ручке и улыбнулся. – Секретарша ты моя, подписала – и свободна.
Секретаршей он звал меня лет восемь. Сначала в шутку, на кухне, и я смеялась вместе с ним. Потом просила перестать и слышала, что шуток не понимаю.
А тут слово легло иначе, наверное, из-за галочки. За меня уже решили, оставалось расписаться, и рука сама, по привычке, потянулась к ручке. Я заметила это движение и тут же испугалась его.
Тридцать лет я не подписываю чертёж, пока не пройду его до последней цифры. С чего же я решила, что завод подписывают не глядя?
Я перевернула телефон экраном вниз. Дома я делаю так, когда разговор для меня окончен, и Родион это знает.
– Нет, – сказала я. – Оставь бумаги. Я прочту всё, до последней страницы, и тогда подпишу. Или не подпишу.
– Римма.
– До двадцать восьмого ещё две недели, ты сам назвал срок.
Он смотрел на меня так, будто заговорил плоттер. Потом глянул на часы и пожал плечами.
– Читай, раз делать нечего. Только с вопросами не звони, я занят.
Я осталась одна. Плоттер дожевал чей-то лист и затих, и стало слышно, как скрипит подо мной стул. Странное было чувство. Я ведь ничего не сделала, только не взяла ручку, а дышалось так, словно сняла тесный пиджак.
Потом я достала ластик. Карандаш я стираю всю жизнь, стёрла и эту галочку.
Читала я до девяти. На самом деле юридический язык оказался не страшнее ГОСТа: те же пункты и ссылки, только вместо допусков – проценты. К тридцатой странице я знала уже больше, чем он сказал.
А на тридцать первой перестала понимать, как мне теперь ехать домой.
Там было две строки. Первая: дополнительные акции размещаются в пользу казанского холдинга, и от моих семидесяти шести процентов остаётся тридцать восемь. Вторая была короче. Конструкторские работы выводятся на сторону, штат сокращается на девять единиц.
В нашем КБ столько и есть. Последняя в списке – я.
***
Наутро я пошла не в бюро, а на опытный участок.
Там пахло машинным маслом и окалиной, гудела вытяжка, и от бетонного пола шёл холод. Радиальный вентилятор «Т-30», моя «тэшка», стоял на стенде. «Т» – в честь отца, Тихона Егоровича, тридцать – к юбилею завода. Четырнадцать месяцев моей работы: он вышел тише старой серии и на семь процентов экономичнее.
На кожухе висела картонная бирка: «К списанию».
– Римма Тихоновна, вы уж простите. – Мастер участка протянул мне лист и отвёл глаза. – Родион Викторович велел до пятницы порезать на металл. Нужна ваша подпись, как руководителя темы.
К акту о списании подкололи приказ: тему закрыть в связи с приходом стратегического партнёра. Приказ вышел ещё в прошлую среду. Шесть дней все вокруг знали, что моей работы больше нет, а я ходила мимо и здоровалась.
В приёмной сидела Любовь Андреевна. Она работает здесь двадцать два года, начинала ещё при отце и знает про завод всё, включая то, о чём молчат. Увидев акт у меня в руке, она встала.
– Он один. Идите.
Родион говорил по телефону и показал мне на стул, как посетителю. Я не села. Перед ним легли акт и бюллетень, раскрытый на тридцать первой странице.
– А, дочитала, молодец, – сказал он, нажав отбой. – Объясняю, раз сама не поймёшь. Доля у тебя будет меньше, зато пирог больше. Казань заходит с деньгами и с готовой линейкой, в деньгах ты только выиграешь.
– С готовой линейкой. Поэтому «тэшку» режут?
– Римма, твоя «тэшка» – самодеятельность, четырнадцать месяцев ты игралась, а я не мешал. Хобби у тебя такое. А теперь взрослые люди привезли взрослое оборудование.
– А КБ?
– КБ выводим на сторону, так дешевле. – Он поправил часы и посмотрел на меня почти ласково. – Тебе пятьдесят четыре, Риммуль, пора на дачу, к розам. Сколько можно глаза портить?
Мне даже стало жарко. Со мной говорили как с тёщей, которую вежливо выселяют из её же квартиры.
– Ты хоть понимаешь, что отдаёшь чужим людям половину завода?
– Я? – Он встал. – Я этот завод одиннадцать лет на себе тащу! Оборот вдвое поднял, пока ты гайки рисовала. Четыреста восемьдесят тысяч оклад и ни одной акции: твой отец мне за все годы ни процента не дал. А ты ставишь подписи и считаешься хозяйкой. Это, по-твоему, справедливо?
Я молчала. В чём-то он был прав, и от этого было только хуже: производство он на самом деле вытянул. Но разве за это берут чужое, да ещё тайком?
– Подпиши акт, – сказал он уже спокойно и подвинул ко мне ручку. – И бюллетень заодно, не усложняй.
Ручка опять лежала раскрытая, и во рту у меня было сухо, как после долгой дороги. Сколько раз я брала её не думая?
– Нет.
– Что «нет»?
– Акт я не подпишу, потому что опытный образец без подписи руководителя темы не списывают. Это твой же регламент, девятнадцатого года. – Я забрала оба листа и сложила их вдвое. – Образец остаётся на стенде, а бюллетень пока побудет у меня.
– Ты воевать со мной собралась?
– Я собралась читать то, что подписываю.
За столько лет я ни разу не сказала ему «нет» в этом кабинете. Он открыл рот и закрыл.
В коридоре у меня ослабли колени. Я постояла у окна, пока не перестало стучать в ушах, и подумала, что могла бы позвонить отцу. И тут же поняла, что не позвоню. Он прилетит первым рейсом и всё решит за меня, а мне пятьдесят четыре.
Вместо этого я пошла в конец коридора, к Борису Ароновичу. Папин компаньон, семьдесят семь лет, меньший пакет акций. Он же председатель совета директоров.
Он усадил меня, достал из сейфа жестянку монпансье, и я взяла кислый лимонный леденец, как в детстве.
– Борис Аронович, вы читали материалы к сделке? Там сокращают моё бюро.
Он снял очки и долго протирал их полой жилета.
– Читал, Риммочка. Мне сказали, ты согласна. Я и решил: ваша семья, ваше право. Тихон просил в ваши дела не соваться.
– Кто именно вам это сказал, Борис Аронович?
– Родион. – Старик вздохнул. – А в Казани он говорит ещё проще, я сам слышал на переговорах. Завод его, записан на жену, жена подпишет.
Леденец хрустнул у меня на зубах, и во рту сделалось кисло.
Записан на жену. Как дача.
***
Больше недели я жила с этим «записан на жену». Дома мы почти не разговаривали. Родион ждал, что я подуюсь и подпишу.
В четверг, за два дня до юбилея, он собрал начальников в зале совещаний. Двенадцать человек за длинным столом. Во главе – его кожаное кресло, на месте папиного стула. Пахло кофе из автомата и свежей краской: коридор к празднику перекрасили. Любовь Андреевна вела протокол.
Обсуждали банкет: ресторан, сто восемьдесят гостей, делегация из Казани, фильм о заводе на большом экране. Этот фильм я видела в черновике. Он идёт четверть часа, и папе в нём досталось четыре секунды.
– Рассадка, – сказал Родион, листая телефон. – За первым столом я, Борис Аронович и партнёры, цеха садятся со второго по десятый. КБ – пятнадцатый, у служебной двери.
– А акционеры где сидят? – спросила я.
Спросила я без вызова: мне на самом деле хотелось услышать, что он ответит при людях.
Он поднял глаза от экрана и улыбнулся залу. Приглашал всех посмеяться вместе с ним.
– Акционеры у нас – Борис Аронович. А жёны и конструкторы сидят по своим столам. Римма Тихоновна, вы лучше бейджи гостям напечатайте, вы же у нас по бумажной части. И железяку свою с участка уберите, перед Казанью неудобно.
Финансовый директор тут же хмыкнул. Остальные очень внимательно смотрели в блокноты, а ручка Любови Андреевны остановилась над протоколом.
Щёки у меня горели, словно я стояла у сварочного поста. Больше половины жизни на этом заводе. Каждое второе изделие в каталоге – мои чертежи. А я сижу и слушаю про бейджи, и люди, которые знают меня столько лет, отводят глаза.
Я убрала телефон экраном вниз и встала.
– Бейджи напечатаю. А теперь по повестке, раз уж заговорили о партнёрах.
Копии я сделала ещё утром. Теперь разложила по одной перед каждым.
– Это страница тридцать один из материалов к сделке, которую в субботу нам представят как подарок к юбилею. Конструкторские работы уходят на сторону, КБ – под сокращение, девять человек. Дальше там про снабжение, но это вы сами. Я это прочла, почитайте и вы.
– Римма Тихоновна, это точно? – спросил начальник заготовительного.
– Точнее чертежа.
– Совещание окончено! – Родион хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнула чья-то чашка. – Римма Тихоновна, это внутренние документы, их не раздают на совещаниях!
– Внутренние, – согласилась я. – А мы тут все внутри.
Никто не встал, а главный инженер первым подвинул к себе лист и надел очки. За ним потянулись остальные. Родион вышел один и дверь закрыл очень аккуратно.
В бюро я села на отцовский стул и минут пять смотрела на свои ладони, мокрые, как после смены. Потом всё-таки поднялась и пошла к Борису Ароновичу.
– В сценарии на субботу есть слово акционеров, в девятнадцать сорок, и там стоит ваша фамилия, – сказала я.
– Стоит. Родион мне даже текст прислал, чтобы я не отходил от бумажки.
– Это слово скажу я.
Старик посмотрел на меня поверх очков, и лицо у него стало виноватое и радостное сразу.
– Наконец-то. Я выйду к микрофону и сам тебя позову, хоть что-то сделаю по-человечески.
А вечером случилось то, чего я не ждала. Родион пришёл в девять, тихий, без пиджака. Сел напротив меня на кухне и положил на стол тот самый лист, где строка про КБ была зачёркнута его рукой.
– Ты права, – сказал он. – Я заигрался: КБ вычеркну, с Казанью передоговорюсь. И давай в субботу без войны: я сам выведу тебя на сцену и представлю как положено. Дочь основателя, главный акционер. А в понедельник сядем с Борисом и решим по бумаге втроём.
«Ты права». За двадцать восемь лет брака я слышала это впервые.
Поверила ли я? Не до конца. Я ведь уже знала, что он говорит в Казани. Но мне очень хотелось, чтобы в субботу он оказался тем человеком, за которого я когда-то выходила. Неужели это так много?
– Хорошо, – ответила я. – Представишь сам, как обещал, и я скажу со сцены тёплые слова. Не представишь – скажу другие. А бюллетень до понедельника останется у меня.
Он кивнул и даже улыбнулся.
Бюллетень лежал в моей сумке, слово у микрофона оставалось за мной. Страховка у меня была, не хватало только веры.
Ночью я дописала в свою речь абзац о муже. Хороший абзац, честный: про то, как он вытянул производство. Этот абзац так и не прозвучал.
***
В субботу зал ресторана гудел, как цех в конце месяца. Сто восемьдесят человек, белые скатерти, лилии. От них першило в горле. На экране крутили фильм о заводе, и музыка била в пол так, что звенели бокалы.
Я была в тёмно-синем платье, с речью в сумочке.
Девятнадцать тридцать девять. Родион обещал подойти за мной сам, но стоял у первого стола с казанской делегацией и смеялся. Я подождала ещё немного и пошла к нему. Что я ещё могла сделать?
– Родион Викторович, – Эльдар Рустамович, человек в тёмной водолазке, говорил тихо, приходилось прислушиваться, – а это, я так понимаю, супруга? Та самая, на которой пакет?
Муж обернулся. В руке у него был бокал, и он не стал его ставить, только поправил манжету и махнул в мою сторону, как на официантку.
– Это так, секретарша моя. Подписывает, где покажу.
За столом засмеялись, негромко и вежливо, как смеются шутке хозяина.
На меня он даже не посмотрел. Вот что я запомнила лучше всего. Он сказал и тут же повернулся к ним, а я осталась стоять с сумочкой в руках. Уши горели. Мне показалось, что музыка отодвинулась: стало слышно, как в чужом бокале звякнул лёд.
Секретарша. При людях, которым он продавал мой завод. Через два дня после «ты права».
Я достала телефон и положила его на скатерть, экраном вниз: разговор был окончен.
– Дорогие друзья! – Ведущий перекрыл музыку. – Слово предоставляется председателю совета директоров, Борису Ароновичу!
Старик шёл к сцене с тростью, зал ждал очень тихо. У микрофона он достал листок, посмотрел на него и убрал обратно в карман.
– По сценарию я должен поздравить вас от имени акционеров. Но у меня меньше четверти. Всё остальное принадлежит одному человеку, и он сейчас в этом зале. Главный акционер «Вентмаша» – Римма Тихоновна. Риммочка, иди сюда.
Бокал в руке мужа дрогнул, вино плеснуло на манжету. Эльдар Рустамович поднял брови.
– Секретарша? – переспросил он вполголоса.
Я шла через зал и считала шаги, чтобы не думать. Вышло двадцать шесть. Столько же бумаг я подписала не глядя. Микрофон был тёплый от чужой ладони, а листы с речью так и остались в сумочке.
– Добрый вечер. Меня только что представили нашим гостям и сказали: это так, секретарша. Поправлю. Секретарь на заводе одна, Любовь Андреевна, двадцать два года в приёмной, и без неё здесь не подписали бы ни одного договора. Любовь Андреевна, встаньте, пожалуйста.
Она встала, прижав к груди сумку, и ей тут же захлопали: сначала цеха, потом все.
– А я Римма Тихоновна. Дочь Тихона Егоровича, который открыл этот завод в девяносто шестом. Инженер-конструктор, тридцать лет в КБ. И владелец семидесяти шести процентов акций. Мне их не муж записал, мне их подарил отец.
Я нашла глазами пятнадцатый стол.
– На понедельник назначено голосование о продаже половины завода. Бюллетень я заполнила: против. КБ остаётся, все до одного, и «Т-30» остаётся на стенде. Гостям из Казани спасибо, что приехали. С праздником, «Вентмаш».
Первым поднялся стол у служебной двери, за ним встали цеха, потом весь зал, и хлопали так, что лилии качались в вазах.
Когда я вернулась, Эльдар Рустамович уже стоял.
– Родион Викторович, вы уверяли, что пакет ваш, а подпись супруги – формальность. Мы под это и опцион ваш согласовали, на десять процентов. Думаю, нам пора. – Он чуть наклонил голову в мою сторону. – Римма Тихоновна, с юбилеем.
Десять процентов завода, вот, значит, сколько стоила моя карандашная галочка.
Делегация ушла до горячего, а Родион сидел белый, с мокрой манжетой.
– Ты что устроила? – прошипел он. – Это семейное, это можно было дома!
– Дома ты сказал «ты права», а здесь – «секретарша», и я ответила там, где спросили. – Я забрала со скатерти телефон. – Я ведь только представилась. Ты обещал сделать это сам, в девятнадцать сорок, я ждала ровно минуту.
Он не ответил. А что тут ответишь?
В холле было прохладно и пахло мокрыми зонтами. Я прислонилась лбом к стеклу входной двери и стояла, пока не выровнялось дыхание. Ни радости, ни злости, одна лёгкость, как после сданного проекта.
– Римма Тихоновна! – Мастер участка вышел следом и мял в руках салфетку. – Так «тэшку» не режем?
– Не режем, в понедельник я сама сниму с неё бирку.
Он засмеялся, и я засмеялась тоже, впервые за эти две недели.
Домой мы с Родионом ехали на разных такси.
***
В понедельник бюллетень ушёл регистратору с моей отметкой, ручкой, в клетке «против». Казань отозвала предложение в тот же день.
В последнюю пятницу октября прошло собрание акционеров. Два бюллетеня, мой и Бориса Ароновича, и оба за одно решение: полномочия генерального директора прекратить. По закону ему положена компенсация в три оклада. Вышло миллион четыреста сорок тысяч. Я подписала не торгуясь: это дешевле половины завода.
Родион живёт у брата и пишет, что без него всё встанет. Заявление о разводе я подала сама. Квартиру поделим пополам, как положено, а завод делить не придётся: подаренное отцом в раздел не идёт.
Ничего не встало. Обязанности директора исполняет главный инженер. «Т-30» стоит в плане на январь, и первый заказ уже есть: двенадцать штук для элеватора в Мичуринске. По четвергам я сижу на совете директоров. В остальные дни я в бюро. Сплю крепко, и плечи по вечерам больше не каменеют.
Отец позвонил сам: Борис Аронович не утерпел и всё ему рассказал. Говорил папа, как всегда, недолго.
– Стул верни на место, Римма, хватит ему стоять по углам.
Я вернула. Кожаное кресло отправили на склад, а деревянный стул с гнутой спинкой опять стоит во главе стола совещаний и скрипит, как раньше.
Вчера Любовь Андреевна принесла документы к совету. Сверху лежала ручка, закрытая.
– Римма Тихоновна, тут сорок страниц, а подпись нужна к четвергу.
– Оставьте, – сказала я. – Прочитаю.
