– Вадику положи с каёмкой, – сказала мать. – Он с работы.
Я поставил тарелку с золотой каёмкой к брату, себе взял простую. Я тоже был с работы: шестьдесят дней на Ямале, двое суток в поезде, с вокзала сразу сюда.
Вадим сел за стол прямо в куртке и первым делом подцепил вилкой селёдку.
– Ну что, вахтовик, – сказал брат. – Много намёрз в этот раз?
– Сколько намёрз, всё моё, – сказал я.
Лиза, его жена, раздевала в прихожей Егорку и шёпотом гнала его мыть руки. Вадим через плечо велел ей сходить в машину за пакетом. Она сходила, вернулась и села с краю, где тарелки не хватило.
Я достал из шкафчика ещё одну и поставил перед ней. Лиза посмотрела на мужа, потом на тарелку и взяла хлеб.
Мать разливала борщ и смотрела только на старшего.
– Стёпа, – сказала она, не поворачиваясь ко мне. – Дай брату денег, он старший. Ему семью кормить.
– Каких денег, мам? – спросил я.
– Четыреста тысяч, – сказал Вадим. – В долг. Мойка самообслуживания на трассе, у поворота на Озёрки. Партнёр даёт место, с меня оборудование. За полгода отобью, через год верну с процентом.
– Вадик у нас с головой, – сказала мать. – Это ты руками, а он головой.
Из кухонного окна был виден сарай. Под навесом стояли перепелиные клетки, двенадцать штук: Вадимова ферма, третий год без перепёлок. В двух мать держала лук.
– Мам, а крыша над верандой? – спросил я. – Я же в мае переводил тебе на рубероид и на бригаду.
Мать опустила половник, села и посмотрела на Вадима. Вадим посмотрел в борщ.
– Ну, я брал, – сказал он. – На шиномонтаж не хватало. С мойки отдам первым делом.
– Ему нужнее было, – сказала мать. – Он старший.
Егорка прибежал с мокрыми руками и забрался на стул возле меня. Вытер ладони о мои джинсы и шёпотом спросил, привёз ли я ему что-нибудь с севера. Я кивнул на рюкзак в углу.
– Ну так что? – спросил Вадим. – Мне к пятнице надо дать ответ партнёру.
– Нет, – сказал я.
Ложка в руке матери остановилась над тарелкой.
– Как это нет? – спросила она.
– Так. Нет. На перепёлок я давал. На шиномонтаж, выходит, тоже дал, только через тебя. Хватит.
Я достал телефон. Каждое пятнадцатое с моей карты уходил автоперевод матери, восьмой год подряд, с самой первой вахты. Я нашёл его в приложении и нажал «отключить». Телефон спросил, уверен ли я. Я был уверен.
– Всё, мам. На твою карту я больше не перевожу, – сказал я. – Крышу сделаю сам, бригаде заплачу сам, из рук в руки. Продукты, лекарства – говори, привезу.
– Ты мне не доверяешь? – спросила мать.
– Тебе доверяю, – сказал я. – Ему нет.
Вадим бросил салфетку в борщ.
– Жмот ты, Стёпа. Всегда был жмот, – сказал брат. – Лиза, собирайся.
– Я ещё не поела, – сказала Лиза.
– Дома поешь.
Лиза встала. Она взяла Егорку за руку, и тот оглянулся на мой рюкзак. Я успел сунуть ему коробку с пластмассовым оленем раньше, чем отец выдернул его в прихожую.
Мать проводила их до калитки и долго не возвращалась. Я видел в окно, как она стоит у забора и вытирает глаза фартуком.
Вечером, когда я мыл посуду, она сказала мне только одно:
– Не по-братски ты. Он бы тебе дал.
– Ему нечего дать, мам, – сказал я.
Она ушла к себе и прикрыла дверь.
Утром мать была как всегда, только в глаза не смотрела. Помешивала кашу и говорила в окно, будто не мне:
– Вадик днём заедет, банки заберёт под огурцы. А ты иди куда собирался, не мешайся тут.
Я ушёл в строительный за рубероидом, оттуда к знакомому кровельщику договариваться про веранду. В половине пятого позвонила Лиза.
– Стёпа, маму увезли, – сказала она. – Скорая. Говорят, инсульт.
***
В коридоре сосудистого отделения пахло хлоркой и чьими-то апельсинами. Лиза сидела на банкетке, Егорка спал у неё на коленях, в куртке и с оленем в кулаке.
– Она мне сама позвонила, – сказала Лиза. – Сказала «Лиза» и замолчала. Дальше слова не шли. Я скорую вызвала и бегом к ней через весь город.
– Спасибо, – сказал я.
– Не за что тут спасибо говорить.
Врач вышла к нам минут через сорок, молодая, в синем костюме, с телефоном в нагрудном кармане.
– Привезли быстро, это главное, – сказала врач. – Правая сторона и речь. Недели две полежит у нас, потом домой. Дома будет много работы, готовьтесь.
Вадим приехал через час. На нём была новая куртка, тёмно-синяя, с карманами на молниях.
– Довёл? – спросил брат, ещё не дойдя до банкетки. – Вчера довёл, а сегодня её свалило. Доволен?
– Ты к ней заезжал? – спросил я.
– В обед, за банками. Нормальная была, огурцы мне собрала. Значит, с утра ещё твоё переваривала.
Мне нечего было ему ответить. Вчерашняя калитка, фартук у глаз, «не по-братски» – всё это стояло передо мной, и спорить с этим я не мог.
– Ладно, я поехал, – сказал Вадим и посмотрел на часы. – Мне завтра оборудование привозят.
– Какое оборудование? – спросила Лиза. – Ты же денег не нашёл.
– Нашёл. Без него нашёл, – он кивнул на меня. – Партнёр вложился.
Он поцеловал спящего сына в макушку и ушёл, не спросив, пускают ли к матери.
Через две недели мать выписали. Я вёз её домой на своей «Ниве», и всю дорогу она держала правую руку левой, как чужую вещь, которую боятся уронить. Слова она теперь выговаривала по одному, с паузой.
Вечером приехал Вадим, сел на своё место и положил на стол ключи от машины.
– Значит, так, – сказал брат. – Лиза с утра здесь, с Егором. Из садика пока заберёшь, с бабушкой посидит. Стёпа на ночь. Я на мойке, мне сейчас никак.
– У меня смены в аптеке, – сказала Лиза.
– Поменяешься. Или возьмёшь за свой счёт.
– Я нашла женщину, – сказала Лиза. – Из соседнего дома, раньше в больнице санитаркой работала. Две с половиной тысячи в сутки, с ночёвкой.
– Две пятьсот? – Вадим даже засмеялся. – За то, чтобы мать с ложки покормить? Сама покормишь, руки есть.
– Я заплачу, – сказал я.
Мать сидела у окна в своём кресле. Она повернула к нам голову.
– Чужую. Не. Надо, – сказала мать.
– Слышал? – Вадим развёл руками. – Мать сказала.
С мастером участка я договорился в тот же вечер: декабрьский заезд пропущу за свой счёт. Он поворчал и записал меня на январь.
Лиза приходила к восьми утра. Мыла мать, кормила, разминала ей руку и давала сжимать резиновый мячик. Егорка подавал бабушке этот мячик и считал вслух, сколько раз она его сжала. Я колол дрова, ездил за лекарствами и ночью вставал на каждый скрип кровати.
– Вадик. Звонил? – спрашивала мать каждый вечер.
– Звонил, – говорил я. – Занят он, мам.
Вадим не звонил. Раз в неделю он заезжал минут на десять, садился на край маминой кровати и рассказывал про мойку: боксы, пылесосы, вывеска с подсветкой.
В субботу он приехал без звонка, прошёл к матери в комнату и открыл её сумочку на тумбочке.
– Где карта? – спросил он. – Сниму на лекарства, сам куплю.
Карту он уже нашёл и держал в пальцах.
– Положи, – сказал я.
– Ты чего?
– Лекарства покупаю я. Чеки на холодильнике под магнитом, хочешь – пересчитай. А мамина пенсия пусть лежит на маминой карте.
Он не положил. Я взял карту у него из пальцев, сунул обратно в сумочку, а сумочку унёс к себе в комнату.
– Ты мне не доверяешь? – спросил Вадим. Мамиными словами спросил, с той же обидой.
– Нет, – сказал я.
– Стёпа. Отдай. Он. Старший, – сказала мать с кровати.
Я не отдал. Два дня после этого она со мной не разговаривала и ела только из Лизиных рук.
В четверг Лиза мыла на кухне мамину чашку и вдруг сказала, не оборачиваясь:
– Он третью ночь дома не ночует. Говорит, на мойке, сторожить надо. А ему по ночам пишет какая-то Карина. Администратор.
Я не знал, что на это сказать, и не сказал ничего.
В пятницу, в одиннадцатом часу вечера, постучали в калитку. На крыльце стояла Лиза. За руку она держала сонного Егорку, в куртке нараспашку, а на плече у неё висели две большие спортивные сумки.
***
– Он замок поменял, – сказала Лиза. – Пока я тут с мамой была. Прихожу, а ключ не лезет.
Я забрал у неё сумки и пропустил в дом. Егорка сразу ушёл на диван досыпать.
– Ты звонила? – спросил я.
– Открыла какая-то девушка. Карина. В моих тапках, – Лиза села на табуретку, как была, в куртке. – Вынесла мне две сумки. Мои вещи собрала, а Егоркины, говорит, сами разбирайтесь. А Вадим из комнаты крикнул, чтобы я ехала к свекрови, раз мне у неё так нравится.
– Квартира-то чья?
– Моя. Бабушка мне её подарила, когда я ещё на втором курсе училась. До Вадима.
Утром Вадим приехал сам, будто ничего не случилось. Лиза варила матери овсянку, мать сидела в кресле у окна.
– Значит, так, – сказал брат и сел на своё место. – Перепишешь квартиру на меня – вернёшься. Не перепишешь – живи тут. Мать всё равно на тебе.
– А Карина? – спросила Лиза.
– Карине на работу ездить далеко. Поживёт пока.
– Это моя квартира, Вадим.
– Я в ней девять лет живу. Обои клеил, ванну менял, – брат загибал пальцы. – Подумай до маминого дня рождения. Привезу бумаги, подпишешь при всех, по-семейному.
Он поцеловал мать в макушку и уехал. Мать проводила его глазами до калитки.
– Вадик. Горячий, – сказала мать Лизе. – Остынет. Не руби.
– Вызывай полицию, – сказал я Лизе, когда мать задремала. – Квартира твоя, прописан он здесь, у мамы. Участковый его за полчаса выставит.
Лиза долго мешала остывшую кашу.
– Чтобы Егорка из окна смотрел, как папу в машину сажают? – сказала она. – Нет, Стёпа. Я так не смогу. Лучше уж тут.
После обеда мы поехали к ней за Егоркиной одеждой. Дверь открыла Карина, молодая, с длинными розовыми ногтями, в Лизиных тапках с помпонами.
– Вадик, тут твоя бывшая, – сказала Карина в глубину квартиры.
– Я не бывшая, – сказала Лиза. – Я хозяйка.
Вадим вышел из комнаты в спортивных штанах, с кружкой в руке.
– Чего припёрлись?
– За вещами сына, – сказала Лиза и прошла в детскую.
Я остался в прихожей. Ещё в машине Лиза объяснила мне, где что лежит: шкаф-купе, верхняя полка, коробка из-под зимних сапог. Я открыл шкаф и снял коробку.
– Э, поставь, – сказал Вадим. – Это не твоё.
– И не твоё, – сказал я. – Бабушкин договор дарения, выписка и технический паспорт. Тебе они зачем?
– Нотариусу показать.
– Вот когда Лиза разрешит, тогда и покажешь.
Он шагнул ко мне и остановился: Карина стояла в дверях кухни и смотрела на него с интересом.
Я вынес коробку к машине. Лиза спустилась следом с пакетом Егоркиных курток и роботом под мышкой.
Вечером я поставил мамин телефон на зарядку. Экран загорелся, и сверху выехало сообщение от банка:
«Напоминаем: 15.11 платёж по кредиту 9 412 р.»
У матери не было кредитов. Она и холодильник когда-то покупала за наличные, три года откладывала с пенсии.
Я пролистал переписку с банком вверх. Тринадцатое октября, день, когда её увезли.
«13:07 Кредит 250 000 р. зачислен на карту»
«13:16 Перевод 250 000 р. Получатель: Вадим Сергеевич Б.»
Скорую Лиза вызвала в четыре.
Я принёс телефон в мамину комнату и сел рядом с кроватью.
– Мам, это что? – спросил я.
Она долго смотрела на экран. Потом отвернулась к стене.
– Мам, – сказал я ещё раз.
– Обещал. Вернуть, – сказала мать в стену. – Сказал. Ты пожалел. А ему. Стыдно. Чужих просить.
– Он тебя уговаривал? – спросил я.
– Торопил, – сказала мать. – Сам. Нажимал. В телефоне.
В дверях стояла Лиза с полотенцем в руках.
– Партнёр вложился, – сказала она. – Вот, значит, какой партнёр.
Почти месяц я думал, что это я её уложил своим «нет». А я ушёл за рубероидом, и через час в эту кухню пришёл брат с её телефоном в руке.
Можно было ехать в полицию: пенсионерку уговорили на кредит, деньги в ту же минуту ушли сыну. Я не поехал. Не из-за Вадима. Я не хотел, чтобы мать сидела в кабинете у следователя и по слогу выговаривала, как её любимый сын тыкал пальцем в её телефон.
В воскресенье матери исполнялось шестьдесят семь. Вадим позвонил Лизе и сказал, что привезёт торт. И бумаги.
***
Веранду мы с кровельщиком перекрыли ещё до снега. Деньги он взял прямо в руки и пересчитал на капоте моей «Нивы», а мать смотрела на нас из окна и молчала.
Лиза испекла пирог с капустой. Мать надела новую кофту, вишнёвую, которую мы с Егоркой купили ей на рынке, и села во главе стола. Палку она прислонила к спинке стула.
Вадим приехал к двум. С тортом, с пятью розами в целлофане и с прозрачным файлом под мышкой. Поцеловал мать, вручил ей розы и сел на своё место.
– Вадику. С каёмкой, – сказала мать. По привычке, не думая.
Лиза поставила перед ним тарелку с золотой каёмкой. Он положил файл на скатерть и подвинул его к жене.
– Договор дарения, – сказал Вадим. – Нотариус знакомый, в понедельник к десяти. Подпишешь – и Егорку бери на выходные сколько хочешь.
– Егорка и так со мной живёт, – сказала Лиза.
– Пока, – сказал брат. – Суд посмотрит, у кого жильё, а у кого раскладушка у свекрови.
Лиза побелела и убрала руки со стола на колени. Егорка возил по скатерти своего оленя и ничего не понимал.
– Тринадцатого октября, – сказал я, – в семь минут второго мама взяла кредит. Двести пятьдесят тысяч. Через девять минут они ушли тебе на карту. А вечером её увезли на скорой. Это и есть твой партнёр по мойке?
Вадим не донёс вилку до рта.
– Она сама предложила, – сказал он.
– Нет, – сказала мать.
Мы все повернулись к ней. Мать смотрела на старшего сына и левой рукой держалась за край стола.
– Ты. Просил, – сказала она. Каждое слово давалось ей, как ступенька. – Я. Подписала. Ты. Уехал. А я. Упала.
– Мам, это он тебя накрутил, – Вадим ткнул вилкой в мою сторону. – Пока я на мойке пашу, он тебе в уши льёт.
Я встал, взял со скатерти его файл и положил сверху на коробку с тортом. Коробку сунул ему в руки.
– Забирай, – сказал я. – И торт забирай. Маме сладкое врач не велел.
– Вадик, – сказала мать. – Иди.
– Мам.
– Иди.
Вадим постоял с тортом в руках, потом развернулся и вышел. Калитка ударилась о столб. Тарелка с каёмкой так и осталась чистой.
– А папа торт насовсем унёс? – спросил Егорка.
Лиза прижала его к себе и ничего не ответила.
Во вторник мать попросила свой телефон и сама, по слогам, договорилась с нотариусом о выезде на дом. Лиза в тот же день свозила её в поликлинику за справкой от психиатра: нотариус предупредила, что после инсульта без справки не приедет.
Нотариус приехала в среду, полная женщина лет пятидесяти, с чемоданчиком на колёсах. Она села напротив матери и долго спрашивала её о простом: какое сегодня число, кто сидит рядом, где она живёт.
– Что вы хотите сделать, Лидия Фёдоровна? – спросила нотариус.
– Дом. Стёпе. Подарить, – сказала мать.
– У вас ведь есть второй сын?
– Второму. Хватит.
Правая рука её не слушалась, и мать расписалась левой. Буквы поехали вниз, но расписалась она сама, и нотариус кивнула. Документы на регистрацию она обещала отправить в тот же день, к пятнице всё будет готово.
– Теперь иди, – сказала мать, когда за нотариусом закрылась калитка. – Выстави его. Из Лизиной квартиры.
– Мам, он же твой сын, – сказал я.
– И ты, – сказала мать.
Слесаря я нашёл на субботу, на девять утра.
***
Слесарь оказался усатым дядькой с ящиком инструментов и термосом. Он поставил ящик у Лизиной двери и первым делом попросил документы.
– На собственника покажите, хозяйка, – сказал слесарь. – Без бумаг я чужие замки не трогаю.
Лиза достала из коробки выписку и паспорт. Он посмотрел, кивнул и сам позвонил в дверь.
Вадим открыл в спортивных штанах, сонный.
– Вы чего?
– Домой, – сказала Лиза.
Я внёс в прихожую две спортивные сумки, те самые, с которыми Лиза ночью пришла к матери. Пустые. Открыл шкаф-купе и начал снимать с плечиков его рубашки.
– Ты что делаешь? – Вадим схватил меня за локоть. – Я тут муж. Я тут девять лет живу.
Я убрал его руку и снял следующую рубашку.
– Прописан ты у мамы, – сказала Лиза. – А мамин дом со вчерашнего дня Стёпин.
– Врёшь.
– Не врёт, – сказал я. – Мама его сама подарила. И сама сказала мне: выстави.
Вадим отступил на шаг. Я думал, он полезет драться, а он вдруг сел на обувницу, прямо на чьи-то ботинки.
– Мать бы так не сделала, – сказал он.
– Мать так сделала, – сказал я.
Из комнаты вышла Карина, уже одетая, с чемоданом на колёсиках. Лизины тапки с помпонами она оставила у порога ровно, носками к двери.
– Вадик, я к маме, – сказала Карина. – Ты тут сам разберись.
Она вышла, ни на кого не посмотрев. Вадим даже не поднял головы.
Я сложил в сумки его куртки, рубашки, бритву из ванной, ноутбук, зарядки и пачку бумаг про мойку. Сумки вынес на лестничную площадку и поставил у перил. Слесарь за моей спиной уже выкручивал из двери старый замок.
– Я полицию вызову, – сказал Вадим с порога.
– Вызывай, – сказала Лиза. – Документы у меня. Я подожду.
Он не вызвал. Вышел на площадку, встал между сумками и посмотрел на меня так, будто видел в первый раз.
– Ты мне больше не брат, – сказал Вадим.
– А ты маме должен двести пятьдесят тысяч, – сказал я. – Первый платёж за тебя я уже внёс.
Он взял сумки и пошёл вниз. На втором этаже одна сумка ударилась о перила, и в ней что-то звякнуло.
– Готово, хозяйка, – сказал слесарь. – Три ключа. Распишитесь вот тут.
Я остался на площадке один. Внизу ударила подъездная дверь, потом под окнами завелась его машина и стихла за домом. Ладони у меня ещё пахли его одеколоном с рубашек. Брата у меня, похоже, больше не было, а дышалось так, будто я после смены на морозе снял каску и шарф с лица.
***
Прошло больше года.
Лиза развелась зимой, через суд: с ребёнком иначе не разводят. В мае мы расписались. Гостей не было, мать сидела в первом ряду с палкой и всю регистрацию держала Егорку за капюшон, чтобы не убежал.
Мамин дом мы продали в июне, она сама сказала «продавай». Вадима к тому времени выписали из него через суд. На эти деньги и на мои северные мы купили дом в Сосновке, в двадцати минутах от города, одноэтажный, чтобы матери не было ступенек. Лизину квартиру сдаём, это Егоркино.
На вахту я больше не езжу, варю трубы в депо. Мать говорит теперь почти без пауз и по вечерам сама чистит картошку левой рукой.
Вадим снимает комнату возле трассы. Карина к нему так и не вернулась. Мойка не открылась, на воротах второй сезон висит баннер «Скоро». Кредит за мать плачу я, каждое пятнадцатое. От Вадима не пришло ни рубля, алименты Лиза получает через приставов, по минимуму.
Первого сентября Егорке в школу. Вадим написал Лизе, что придёт на линейку и что ему есть о чём поговорить с сыном. Лиза прочитала мне это вслух и ничего ему не ответила.
Может, и перегнул я тогда, с сумками на лестнице.
Вечером мать поставила на стол тарелку с каёмкой и подвинула её ко мне. Я переставил тарелку Егорке.
