Стас снимал с антресоли чемодан, и пыль сыпалась прямо в кастрюлю с супом.
– Лида, давай только без сцен, – сказал муж. – Я ухожу.
– Тогда хоть на суп не пыли, – сказала я и накрыла кастрюлю крышкой. – Куда уходишь, если не секрет?
Он поставил чемодан на табуретку и откинул крышку. Движения у него были отрепетированные, будто он неделю прокручивал этот вечер в голове.
– К Илоне. Помнишь, которая у Жанны на юбилее вела?
Я помнила. Жёлтое пальто, микрофон и голос, от которого у его сестры в серванте звенели рюмки.
– Ты хорошая, Лид, – сказал Стас. – Но ты домашняя. С тобой скучно. Ты повариха, у тебя и жизнь по меню: по средам котлеты, по субботам полы, на Новый год открытки родне. Кто сейчас вообще открытки пишет? Ты одна на всю почту осталась.
– Пишет тот, у кого есть кому, – сказала я. – А с Илоной, значит, весело?
– С ней каждый день праздник.
– Ещё бы. Она за праздник деньги берёт.
Он не улыбнулся. Над моими словами он смеялся редко, зато над шутками из телевизора хохотал до кашля.
Рубашки Стас складывал как всегда, рукавами внутрь. Бритва, зарядки, папка с документами на машину из ящика в прихожей. Потом прошёл на кухню, выдернул из розетки мультиварку и прижал её к груди, как кота.
– Мне жить хочется, понимаешь? По-настоящему. А не борщ по расписанию.
– Борщ по расписанию ты, я смотрю, с собой забираешь, – сказала я.
Стас посмотрел на мультиварку, потом на меня.
– Её я покупал.
– С моей карты.
– Ну начинается. Тебе жалко, что ли?
– Мне любопытно, – сказала я. – Что ещё ты унесёшь из жизни, от которой тебе скучно?
Он сделал вид, что не расслышал, и опустил мультиварку в чемодан, прямо на рубашки. Молнию пришлось застёгивать коленом.
В прихожей он уже натянул ботинки, когда обернулся.
– И это. Кредит, что на машину брали, сама будешь платить, он на тебе. Ты у нас ответственная, у тебя просрочек не бывает.
– Подожди, – сказала я. – Машина на тебе, а кредит на мне?
– Ну оформляли-то на тебя. У тебя история чистая, ты сама говорила.
– Четыреста двадцать тысяч, Стас. Столько ещё осталось.
– И что? Ты ж работаешь. А я к Илоне не с пустыми же руками приду. Неудобно.
– С мультиваркой, – сказала я.
Он махнул рукой, будто отгонял муху, и взялся за дверную ручку.
– Телефон мне только не отключай, там с твоей карты списывается. Я потом переоформлю.
Вот это «потом» и решило дело. Я взяла с тумбочки свой телефон, открыла банк и при нём, не торопясь, сняла все автоплатежи. Его связь. Интернет в гараже. Подписку на футбол, за которую я платила третий год и не видела ни одного матча.
– Ты что делаешь? – спросил Стас.
– Готовлю тебя к настоящей жизни, – сказала я. – Ключ на тумбочку.
– Лид, ну это мелочно.
– Мелочно – это мультиварку уносить. Ключ.
Он бросил ключ на тумбочку, и тот съехал на пол. Поднимать Стас не стал.
– Пожалеешь, – сказал он уже с лестницы. – Кому ты нужна такая, со своими котлетами.
– Себе, – сказала я и закрыла дверь.
Ключ я подняла сама. А через три дня написала Жанна: «В субботу Тимку привезу как обычно. Ты ж не будешь ребёнка в ваши дела впутывать».
***
В последнюю субботу апреля Жанна привезла Тимура к девяти и застряла в прихожей.
Обоев в коридоре больше не было. Я сдирала их весь март, по полосе за вечер, а кухню выкрасила в горчичный цвет, такой яркий, что соседка снизу спросила, не открываю ли я кафе.
– Это что такое? – спросила Жанна.
– Ремонт. После февраля руки надо было куда-то девать, – сказала я.
Развели нас со Стасом в начале апреля, в загсе, за десять минут. Больше времени мы простояли в очереди в коридоре.
Тимур проскочил мимо матери на кухню, к сковородке. Ему девять, и котлеты он считает лучшим, что придумали взрослые.
Жанна стянула один сапог и замерла, разглядывая мою голову. Короткая стрижка, пепельный цвет. Мастер возилась со мной три часа.
– И покрасилась, – сказала она. – Сколько отдала?
– Девять тысяч.
– Девять тысяч за голову? – Жанна так и осталась стоять на одной ноге. – У тебя кредит висит, а ты по салонам.
– Голова у меня одна, – сказала я. – Кредит, к сожалению, тоже.
– Вот поэтому он и ушёл, – сказала Жанна. – Мужика держать надо, Лида. Краситься надо было, пока он рядом был. А ты его котлетами держала.
– Я его не на поводке водила, чтобы держать, – сказала я. – И крашусь я не для него.
– А для кого? В сорок семь лет?
– Для себя.
Жанна стянула второй сапог, прошла на кухню, налила себе чаю из моего чайника и села на табуретку, на которой в феврале стоял Стасов чемодан.
– Значит, так. Тимку до завтра оставлю, мы с Олегом на базу отдыха едем. И шторы мне на дачу пошьёшь, я ткань в машине привезла. Ты ж теперь всё равно по вечерам одна сидишь.
– Тимура оставляй, он мне не мешает, – сказала я. – Шторы шей сама. И швейную машинку мою верни, ты её в октябре на неделю брала.
– Какую машинку? Ты ж мне её отдала.
– Я дала на неделю. Неделя кончилась в октябре.
– Ой, Лида, тебе-то она теперь зачем? Шить некому.
– А деньги, которые ты на Тимкины зубы брала, я тоже отдала? – спросила я.
– Ну сравнила. Это ребёнку. Ты ему тётка как-никак. Мы ж семья.
– Были, – сказала я.
Расписку я тогда не взяла. Кто берёт расписку у сестры мужа, когда у ребёнка ночью болит зуб?
Жанна допила чай и вспомнила, ради чего, видимо, и задержалась.
– Стас, кстати, просил напомнить, чтоб ты про машину не забывала. А то ему из банка звонить начнут, он там как контактное лицо записан. Ему сейчас нервничать нельзя. Илона ему куртку кожаную купила, они в Сочи собираются.
– Передай, что я плачу каждого десятого, – сказала я. – С пирогов на заказ, по вечерам пеку. Домашняя женщина своих долгов не бросает. Чужих, как выяснилось, тоже.
– Ой, вот только не начинай, – сказала Жанна. – Сама его упустила.
Уже в прихожей, натягивая сапоги, она сняла с вешалки мой новый зонт. Тёмно-синий, с деревянной ручкой, купленный в марте вместе с краской.
– Возьму, а то дождь обещали. Потом верну.
Я забрала зонт у неё из рук и повесила обратно на крючок.
– «Потом» у тебя уже машинка с октября, – сказала я. – Зонт останется здесь.
– Ты чего такая стала? – Жанна смотрела на меня так, будто я при ней разделась. – Жадная.
– Внимательная, – сказала я.
И тут у меня в кармане зазвонил телефон. Номер незнакомый, код не наш.
– Лидия Сергеевна Кольцова? – спросил женский голос, такой чёткий, что его было слышно на всю прихожую. – Нотариус Сафина, город Камышлов. Я по наследственному делу Пестова Аркадия Ильича.
Аркадий Ильич был маминым троюродным братом. Я видела его два раза в жизни, оба в детстве. Это ему я каждый декабрь подписывала открытку, сначала по маминому списку, а потом просто так, по привычке.
– Он умер? – спросила я.
– В начале марта. Вы указаны в завещании. Вам нужно приехать.
Жанна застыла с одним сапогом в руке. Глаза у неё стали круглые, как пуговицы.
– Какое ещё наследство? – спросила она шёпотом.
– Обувайся, Жанна, – сказала я. – На базу опоздаешь.
***
В Камышлов я поехала в середине мая, на электричке, с пирогом в пакете. Не знала, к кому еду, а с пустыми руками не умею.
Нотариус оказалась маленькой женщиной в очках на цепочке. Пирог она взяла, не удивившись, и поставила на подоконник.
– Аркадий Ильич оставил вам всё, – сказала Римма Ахатовна и развернула ко мне бумаги. – Помещение на первом этаже на Ленина, его снимает аптека. Две квартиры, обе сданы. И вклад.
Я посмотрела на сумму вклада и пересчитала нули. Потом ещё раз, потому что с первого раза не поверила.
– Почему мне? – спросила я. – Я у него ни разу не была.
Римма Ахатовна достала из ящика стола коробку из-под обуви, перетянутую аптечной резинкой.
– Это нашли у него в серванте. Ваши открытки. Адрес мы по ним и узнали, по обратному, а телефон ваш у него в записной книжке был. Когда он составлял завещание, я спросила, кем вы ему приходитесь. Он сказал: «Одна она меня с Новым годом поздравляет. Остальные вспомнят, когда помру».
Сверху лежала прошлогодняя, с еловой веткой и снегирём. Мой почерк, мои кривые заглавные, пожелание тёплой зимы. «Кто сейчас вообще открытки пишет», – сказал тогда Стас. Вот кто.
– Заявление примем сегодня, – сказала нотариус. – Свидетельство получите после третьего сентября, когда пройдёт полгода со дня смерти. И учтите: это ваше личное имущество. Бывшему мужу тут ничего не положено, даже если бы вы ещё были в браке.
– А кредит за его машину, который на мне, – это тоже моё личное? – спросила я.
Римма Ахатовна сняла очки, и они повисли на цепочке.
– Машину покупали в браке? Так подавайте на раздел. Половина машины ваша, долг пополам. Таких исков полно, суды их каждый день разбирают.
Я представила коридор суда, Стаса в куртке от Илоны и себя, доказывающую при нём, что я не только котлеты.
– Не хочу у него ничего просить, – сказала я. – Даже через судью.
Нотариус пожала плечами и надела очки обратно.
Свидетельство мне выдали девятого сентября. Через неделю, в обеденный перерыв, между вторым и компотом, я закрыла кредит за Стасову машину одним платежом. Банк прислал сообщение: «Обязательства исполнены». Я перечитала его три раза и вернулась к котлу.
В последнее воскресенье сентября Жанна пришла без звонка. С Тимуром и с магазинным тортом, чего за ней не водилось никогда.
– Ну, рассказывай, наследница, – сказала она с порога. – Весь город гудит. Лидке миллионы привалили, дома, магазины.
– Кто гудит? – спросила я.
– Да все. Ты думала, такое спрячешь? Я фамилию твоего Пестова в интернете набрала, там и аптека его, и всё.
Тимур ушёл в комнату с планшетом. Жанна села на своё место у окна, подвинула к себе торт и сразу перешла к делу.
– Нам с Олегом машину менять пора. Ты ж теперь можешь помочь. По-семейному.
– По-семейному – это как с машинкой и с Тимкиными зубами? – спросила я. – Сначала машинку верни и за зубы отдай, потом поговорим.
– Ты что, попрекаешь? – Жанна отодвинула торт обратно. – У тебя миллионы, а ты копейки считаешь.
– Считаю. За это меня твой брат домашней и назвал.
– Вот поэтому одна и сидишь, – сказала Жанна. – Мужика держать надо. А ты его и деньгами не удержишь, ты ж их зажмёшь.
– Мне его держать незачем, – сказала я. – Пусть его Илона держит.
Жанна поднялась и сняла куртку со спинки стула.
– Ничего. Стас своё возьмёт. Вы двадцать лет прожили, ему половина положена.
– Наследство не делится, Жанна. Это мне нотариус сказала, а не ты в интернете вычитала.
– Посмотрим, кто кому что скажет.
Из комнаты высунулся Тимур.
– Мам, а дядя Стас сегодня опять на раскладушке будет? Я из-за него в танчики на кухне не могу.
Жанна дёрнулась, как от горячего.
– Иди играй.
– На какой раскладушке? – спросила я.
– Его тётя Илона выгнала, – сказал Тимур, не отрываясь от планшета. – Ещё в августе. С сумками.
Жанна сжала губы так, что они побелели. Потом махнула рукой, будто это ничего не меняло.
– Временно, – сказала она. – Он вообще к тебе собирался. Поговорить хотел, по-человечески. Так что ты не будь дурой, Лида. Мужик сам возвращается, такое раз в жизни бывает.
– Ты мне брата возвращаешь или кухню свою освобождаешь? – спросила я.
Жанна не ответила. Застегнула куртку, позвала Тимура и уже у двери обернулась.
– И денег, значит, не дашь?
– Не дам, – сказала я. – Ни на машину, ни на раскладушку.
– Жадная ты стала. Деньги людей портят.
– Меня не деньги испортили, – сказала я и открыла ей дверь. – Меня ваша семья всему научила.
Вечером пришло сообщение от Стаса. Первое с февраля. «Лидусь, нам надо поговорить. Я многое понял. Можно в субботу заеду?»
Я долго смотрела на это «Лидусь». Так он не называл меня лет десять.
«Заезжай к обеду», – написала я. Потом открыла на ноутбуке сайт банка, нашла бланк анкеты поручителя и отправила его на печать. Принтер заурчал, а я стояла рядом и улыбалась.
***
Стас пришёл в субботу ровно в два, с охапкой красных роз, в той самой кожаной куртке. Похудел. На щеке краснел порез от бритвы, которую он в феврале увёз вместе с мультиваркой.
– Ничего себе, – сказал он, оглядывая горчичную кухню. – Лид, ты прям другая стала.
– Проходи, – сказала я. – Цветы в раковину опусти, вазу сейчас дам.
Он сел на свою старую табуретку и потёр ладони, как перед обедом.
– Я дурак был, Лид. Честно. Илона эта – сплошной шум. Музыка с утра до ночи, гости, тосты. Я в среду проснулся и думаю: у Лиды сегодня котлеты. Веришь? Я по котлетам твоим скучал.
– Илона тебя в августе выставила, – сказала я. – Поэтому и соскучился?
Стас дёрнул щекой.
– Тимка наболтал. Да я сам ушёл. Понял, где мой дом. Ты не думай, я не из-за денег.
– Каких денег? – спросила я.
Вопроса он не ждал и на секунду растерялся. Потом наклонился ко мне через стол и заговорил тем голосом, которым когда-то уговаривал меня оформить кредит.
– Про наследство я слышал, – сказал Стас. – И переживаю. Там же сейчас налетят. Родня какая-нибудь вылезет, оспаривать начнут, арендаторы тебя обдерут. Ты ж домашняя, Лид, ты в этом ничего не понимаешь. А я разберусь.
– Разберёшься? – спросила я.
– Конечно. Значит, так: документы и ключи от квартир отдашь мне. Я сам с арендаторами поговорю, сам съезжу, сам всё оформлю. Тебе вообще ничего делать не надо будет. Мы ж семья.
Ключи от квартир. Он даже не спросил, в каком они городе.
– Хорошо, что ты сам это сказал, – сказала я. – Тогда у меня к тебе просьба.
Я достала из ящика синюю папку. В ней лежали распечатки, которые я собирала три вечера подряд, и анкета, ещё пахнущая принтером. Села напротив и вздохнула так тяжело, как вздыхала только над квитанциями.
– Нет там никакого богатства, Стас. Там яма.
– В смысле? – спросил он.
– Помещение под аптекой в залоге у банка. Аркадий Ильич брал под него кредит на ремонт крыши и последние полгода не платил. Вклада того хватило только просрочку с пенями закрыть. Аптека в ноябре съезжает и требует вернуть деньги, что вперёд за аренду вносила. В одной квартире потекли трубы, соседи снизу собираются в суд. Если до первого ноября не внести банку, помещение уйдёт с торгов. А это и есть весь доход.
Стас отодвинулся от стола вместе с табуреткой.
– Ну так откажись от него. От наследства этого.
– Поздно, – сказала я. – Я его в мае приняла. Свидетельство на руках. Теперь это всё моё, вместе с залогом.
– И что делать?
– Банк согласен перекредитовать. Только мне одной не дадут, я повар в школьной столовой. Нужен поручитель с официальным доходом. – Я подвинула к нему анкету. – Ты же сам сказал: разберёшься.
Стас взял лист. Я видела, как его глаза бегут по строчкам и останавливаются внизу, на мелком шрифте: поручитель отвечает перед банком солидарно с заёмщиком.
– Это что, если ты не заплатишь, то с меня? – спросил он.
– С нас, Стас. Мы же семья, – сказала я. – И кредит за твою машину пока на мне, его тоже вместе потянем. Жить будешь здесь, коммуналка пополам. Я пироги, ты зарплату.
– Сколько там всего? – спросил он.
– Больше, чем ты за пять лет заработаешь, – сказала я.
Табуретка скрипнула по плитке. Стас встал, и анкета слетела со стола на пол.
– Ты в своём уме? – крикнул он. – Ты меня в долговую яму тащишь? Я так и знал. Ты всю жизнь была клуша домашняя, клушей и осталась. Только теперь ещё и в долгах. Думала, я дурак, подпишусь?
– Ты же обещал, что разберёшься, – сказала я.
– Сама разгребай свою яму. Нашла поручителя.
Он сдёрнул с вешалки куртку и не попал рукой в рукав.
– И не звони мне больше, – сказал Стас уже от двери. – И Жанке не звони, нечего ей голову морочить.
У порога он оглянулся на розы в раковине, но возвращаться за ними не стал. Я сама вынула букет, стряхнула воду и сунула ему в руки. Он взял. Машинально, как всегда брал всё, что ему давали.
Дверь хлопнула так, что в прихожей качнулся на крючке синий зонт.
Я постояла, пока внизу не стукнула подъездная дверь. Потом вернулась на кухню, подняла с пола анкету и разорвала её пополам, потом ещё раз. Руки были тёплые и совсем спокойные. Всё, что мне надо было знать про двадцать лет с этим человеком, уместилось на одном листе с мелким шрифтом.
***
Прошёл месяц. Жанна рассказывает всей родне, что я по уши в долгах и хотела повесить их на Стаса. Тётки звонят ей и сочувствуют брату.
Тимура по субботам она больше не привозит. Машинку так и не вернула. Стас, говорят, снял комнату возле вокзала и всем объясняет, как вовремя унёс ноги.
Аптека в Камышлове продлила договор аренды ещё на три года. Деньги за октябрь пришли пятого числа, день в день.
Тимуру в декабре исполнится десять. Конструктор с подъёмным краном я ему уже купила. Отдаст ли его Жанна сыну, если я принесу, не знаю.
В мае поеду в Камышлов ставить Аркадию Ильичу оградку. Пока он ждал мои открытки, я к нему так и не собралась.
Открытки к Новому году я купила ещё в октябре. Целую пачку, с еловыми ветками.
В среду я пожарила котлеты. Не потому что среда, просто захотелось. Ела прямо со сковородки, стоя у горчичной стены, и никуда не торопилась.
