— Тань, записывай, — сказала Жанна в трубку так, как говорят «внимание, поезд отправляется». — Оливье, шуба, мимоза, крабовый. Холодец обязательно, мама без холодца за стол не сядет. На горячее мясо по-французски, только не с майонезом, а со сметаной, у Толика желудок. Нарезка мясная, нарезка сырная, овощи. Торт я сама закажу, «Наполеон», ты его всё равно не умеешь.
Татьяна сидела за рабочим столом в наушниках с микрофоном, потому что пять минут назад разговаривала с клиентом из Мурома, которому привезли шкаф-купе не того оттенка дуба. Она молча открыла на втором мониторе пустой документ и начала печатать.
— Жанн, подожди. А на сколько человек?
— Человек двенадцать. Ну, может, пятнадцать. Свои же. Мишке пятьдесят пять, это не шутки, это юбилей. Надо, чтобы по-людски.
— Надо, — согласилась Татьяна. — А где?
— Как где? У вас. У вас дом, места много, веранда. Не в кафе же, там одни деньги и музыка орёт.
— А кто всё это готовить будет?
В трубке стало тихо. Не от растерянности, а так, как бывает тихо, когда собеседник удивляется самому вопросу.
— Тань, ну салаты на тебе, ты всё равно дома.
Татьяна посмотрела на свой экран. На экране висело четырнадцать непрочитанных заявок, таблица рекламаций и письмо от начальницы с темой «СРОЧНО!!! Муром». Дома она действительно была. Уже шестой год, с тех пор как мебельная фабрика перевела отдел заказов на удалёнку и выдала всем по наушникам и по второму монитору. С восьми до пяти Татьяна объясняла людям из шести областей, почему их кухня приедет во вторник, а не в понедельник, и почему цвет «венге» на сайте выглядит иначе, чем в жизни.
— Жанн, я работаю, — сказала она.
— Ну я же не прошу тебя прямо сейчас, — великодушно ответила золовка. — Юбилей в субботу через две недели. Успеешь. Всё, мне бежать, у меня запись.
И отключилась, не дожидаясь ответа.
Вечером Михаил пришёл с работы, сел ужинать и сразу понял по лицу жены, что ему звонили раньше, чем ей.
— Жанка звонила? — спросил он осторожно.
— Звонила. Сказала, юбилей у нас, двенадцать человек, может, пятнадцать, салаты на мне.
— Ну, она так решила, — Михаил развёл руками. — Ты же знаешь Жанку. С ней спорить — себе дороже.
Татьяна знала. Жанна была младше Михаила на шесть лет, и всю жизнь эти шесть лет работали в её пользу. Когда она в десятом классе разбила отцовскую «шестёрку», ругали Мишу, потому что он старший и не уследил. Когда она в двадцать пять развелась, Миша перевёз её вещи. Когда она в сорок решила сделать ремонт, Миша клеил обои и потом ещё полгода слушал, что клей был не тот.
— Миш, а ты сам-то хочешь двенадцать человек? — спросила Татьяна.
Михаил задумался, и это было подозрительно. Обычно он на такие вопросы не задумывался.
— Да мне как-то всё равно, — сказал он наконец. — Как все хотят, так и будет.
— А ты как хочешь?
— Я хочу, чтобы никто не ругался, — сказал муж и ушёл смотреть футбол.
Через три дня Жанна позвонила снова.
— Тань, я ещё Толика с Леной позвала, и Серёжу с работы, Мишкиного, он обидится, если не позовём. И Гуськовых. Ну, этих, с которыми мы в Анапу ездили. Получается восемнадцать.
— Жанн, это уже не «может, пятнадцать».
— Ну а что делать, если все хотят прийти? Это же хорошо, когда люди хотят прийти. Значит, Мишку любят.
Татьяна открыла документ с меню и рядом с цифрой «12» поставила «18». Потом подумала и умножила на калькуляторе количество оливье. Получилось ведро оливье.
Ещё через два дня позвонила свекровь, Нелли Семёновна. Ей было семьдесят семь, и она до сих пор красила волосы в цвет, который на коробке назывался «тёмный каштан», а в жизни — «баклажан на закате».
— Танечка, я своих девочек позову, — сообщила она радостно. — С бывшей работы. Аллу, Риту, Зиночку и Тамару Яковлевну. Они Мишеньку с пелёнок знают. Он им в садике ёлочки из пластилина лепил.
— С бывшей работы — это четверо?
— Четверо. Клара Яковлевна, правда, может с внуком прийти, он её возит. Но внук маленький, тридцать лет, много не съест.
Татьяна переправила в документе «18» на «22» и пошла к соседке.
Соседку звали Римма, ей было шестьдесят два, она жила через забор и знала про всех всё, включая то, чего ещё не произошло. Римма держала двух коз, одного мужа и шкаф с посудой, которую ей надарили за тридцать лет работы в загсе.
— Двадцать две тарелки? — переспросила Римма, открывая шкаф. — Глубоких или мелких?
— И тех и других.
— Значит, сорок четыре. У меня есть. Мне их на каждую юбилейную свадьбу дарили, а гостей я не зову, потому что муж от гостей храпит громче. Бери с синей каёмкой, они самые крепкие. Их ещё Жора на серебряную свадьбу ронял, ни одна не разбилась.
Римма помогла донести тарелки до калитки, поставила коробку на лавку и прищурилась.
— А Жанна-то что делает?
— Жанна организует.
— А-а, — сказала Римма тоном человека, который в загсе видел всё. — Организует. Я тоже в восемьдесят пятом одну свадьбу организовала. Сама потом три дня посуду мыла.
Вечером в среду Татьяна собрала в приложении «Ленты» корзину. Она делала это так же, как на работе собирала заказ: по списку, по количеству, с запасом на брак. Майонез, сметана, горошек, крабовые палочки, свёкла, картошка, морковь, мясо на горячее, сыр, колбаса, хлеб, зелень, соки. Получилось тридцать одна тысяча двести сорок рублей. Палец завис над кнопкой «оплатить», и тут зазвонил телефон.
Звонил Толик — Анатолий, двоюродный брат Михаила, водитель городского автобуса, человек, который за всю жизнь не сказал ни одного лишнего слова, потому что за рулём отвлекаться нельзя.
— Тань, здорово. Слушай, я по делу. Чего Мишке-то подарить? Я думал, может, инструмент какой.
— Толь, не знаю. Спроси у Жанны, она у нас главная.
— Да я её спрашивал. Она сказала, подарок от всех, она сама купит. Я ей три тысячи перевёл. Она сказала, это на стол и на подарок, со всех по три. Стол, говорит, с меня. Вот я и думаю, может, ещё лично что-нибудь. Неудобно с пустыми руками.
Татьяна сняла палец с кнопки «оплатить».
— Толь, — сказала она. — А ещё кто-нибудь переводил?
— Да все, наверное. Гуськовы точно, я у них спрашивал. Серёга тоже. Жанка всех обзвонила. Сказала, чтобы Таня не напрягалась, стол с неё.
— Это она так сказала? «Чтобы Таня не напрягалась»?
— Ну да. А что?
— Ничего, Толь. Подари Мише фонарик налобный, он свой в прошлом году в колодец уронил.
— О, точно, — обрадовался Толик и отключился.
Татьяна посидела минут пять, глядя на корзину за тридцать одну тысячу. Потом достала калькулятор, хотя считать тут было нечего. Жанна позвала человек пятнадцать, если считать с жёнами и мужьями. По три тысячи — сорок пять. Стол с Жанны. Салаты на Тане. Продукты на Таниной карте.
Получалось так, что гости заплатили за угощение, Жанна получила за угощение деньги, Татьяна за угощение заплатит и его приготовит, а все вместе потом скажут Жанне, как хорошо она всё организовала.
На работе за такую схему Татьяну бы уволили. За такую схему увольняли водителя Петрова, который возил шкафы налево, но Петров хотя бы шкафы сам грузил.
Она закрыла приложение, но звонить Жанне сразу не стала. Сначала надо было закончить с Муромом.
Клиент из Мурома, Валерий Палыч, звонил уже третий раз за день и каждый раз начинал с одного и того же: «Девушка, я вам сейчас всё объясню». Татьяна давно знала, что с такими людьми спорить бесполезно. С ними надо соглашаться, а потом предлагать решение, от которого они не смогут отказаться, не признав, что сами его и просили.
— Валерий Палыч, вы совершенно правы, — сказала она в микрофон. — Оттенок не тот. Вы просили «дуб молочный», а приехал «дуб беленый». Я оформила замену фасадов, в четверг привезём, сборщик поставит бесплатно. Только мне нужно ваше подтверждение, что старые фасады вы отдадите. Вы же не хотите, чтобы у вас дома стояли два шкафа одного цвета?
— Это разные цвета, — оскорбился Валерий Палыч.
— Вот и я говорю, — согласилась Татьяна. — Значит, подтверждаете?
— Подтверждаю, — растерянно сказал Валерий Палыч и отключился, так и не объяснив, что хотел.
Татьяна сняла наушники, посмотрела на них и подумала, что Жанна, если разобраться, мало чем отличается от Валерия Палыча. Только шкаф у неё не тот уже лет тридцать.
И позвонила Жанне.
— Жанн, привет. Я тут всё посчитала, решила тебе помочь.
— С чем? — насторожилась Жанна.
— Ну, ты же сказала гостям, что стол с тебя. Двадцать два человека. Я подумала: дома мы столько не посадим, на веранде двадцать от силы, и то если тётя Алла не придёт в своей шубе. Я нашла кафе. «Берёзка», на Ленинском, у них зал на двадцать пять. Банкетное меню — две восемьсот на человека, и оливье там есть, и шуба, и холодец, и мясо по-французски на сметане. Я уже договорилась на субботу, на три часа. Предоплату двадцать тысяч надо внести до пятницы. Я им сказала, что заказчица — ты. Телефон твой дала.
Пауза была такая длинная, что Татьяна успела ответить в рабочем мессенджере клиенту из Коврова.
— Тань, ты что, с ума сошла? Какое кафе? Там же деньги.
— Так они же у тебя есть, — мягко сказала Татьяна. — Сорок пять тысяч, если Толик не ошибся. Ты со всех по три собрала, на стол и подарок. Нас с Мишей, маму и её девочек мы оплатим сами. Остаётся пятнадцать человек по две восемьсот — сорок две тысячи. Я посчитала. Ещё и на подарок три тысячи останется.
— Это… это не так делается, — Жанна, кажется, впервые в жизни не нашлась, что сказать. — Мы так не договаривались.
— Мы с тобой вообще никак не договаривались, Жанн. Ты мне меню продиктовала.
— Я Мишке позвоню.
— Позвони, — разрешила Татьяна. — Он в восемь с работы будет.
Михаил приехал в половине девятого и застал жену на кухне. Татьяна ела бутерброд с сыром и смотрела в рабочую таблицу. Его телефон зазвонил ещё на крыльце и с тех пор не умолкал.
— Тань, мне Жанка звонит. Пять раз уже. Что случилось?
— Ответь, — посоветовала Татьяна. — Она тебе лучше расскажет.
Михаил всё-таки ответил. Жанна говорила громко, и Татьяне было слышно почти всё: «опозорить», «я же для Мишки старалась», «какое право она имеет», «за моей спиной», «кафе, ты представляешь, кафе». Михаил слушал минуты три, держа телефон немного в стороне от уха, а потом посмотрел на жену.
— Тань, а ты правда кафе заказала?
— Правда. «Берёзка», на Ленинском. Ты там на выпускном у Кирилла салат с крабовыми палочками хвалил.
— А зачем?
— Затем, что Жанна собрала с гостей сорок пять тысяч «на стол». Сказала им, что стол с неё, чтобы я не напрягалась. А мне продиктовала меню. Я корзину в «Ленте» собрала на тридцать одну тысячу. Чуть не оплатила.
Михаил долго молчал. Из трубки продолжало доноситься «Мишка, ты слышишь? Мишка!».
— Она и про подарок говорила, — вспомнил Михаил. — Сказала, сюрприз от всех. Я думал, она от себя.
— От всех, — подтвердила Татьяна. — По три тысячи. С Толика тоже.
Михаил поднёс телефон к уху. Татьяна видела, как у него на шее проступили красные пятна. Такие пятна проступали у него всегда, когда он собирался сказать что-то, чего раньше не говорил. Последний раз это было лет десять назад, когда он сказал начальнику, что в выходные не выйдет, потому что у сына свадьба.
— Жанн, — сказал Михаил. — Ты гостям сказала, что стол с тебя?
В трубке что-то возмущённо зашелестело.
— Сказала или нет?
Зашелестело тише и неуверенней.
— Значит, с тебя, — сказал Михаил. — Таня кафе нашла, ты оплати. А кто не захочет в кафе, тому деньги верни. И не звони мне больше сегодня, у меня футбол.
Он нажал на отбой и положил телефон на стол. Посмотрел на него, как будто телефон мог сейчас подпрыгнуть и укусить.
— Миш, — сказала Татьяна. — Ты сейчас первый раз в жизни сестре «нет» сказал?
— Второй, — подумав, ответил Михаил. — Первый раз в восемьдесят девятом. Она хотела мой велосипед на два дня, а я не дал. Мама потом неделю со мной не разговаривала.
— И как?
— Нормально, — Михаил вдруг улыбнулся. — Велосипед целый остался.
Футбол он в тот вечер так и не включил. Сидел на кухне, ел бутерброд, который ему сделала Татьяна, и молчал. А когда она уже собралась спать, сказал:
— Тань, а можно я тебе честно скажу? Я не хотел двадцать два человека. Я вообще никого не хотел. Я хотел, чтобы мы с тобой, Кирилл и Аська посидели дома. Картошки пожарили с грибами. Как тогда, когда Аська родилась и мы все у нас ночевали.
— А почему не сказал?
— Жанка бы обиделась.
— Миш, — сказала Татьяна. — Жанка обижается с восемьдесят девятого года. Ничего страшного, привыкла.
В четверг позвонила Нелли Семёновна. Татьяна взяла трубку, заранее приготовившись слушать, что она обидела Жанночку, что Жанночка всю ночь не спала и что в их семье так не принято.
— Танечка, — сказала свекровь заговорщицким шёпотом, хотя жила одна и шептать ей было не от кого. — Мне Жанна всё рассказала. Про кафе.
— Нелли Семёновна, я…
— Ты молодец, — перебила свекровь. — Я её сорок девять лет знаю, она с трёх лет так. Соберёт у всех во дворе фантики, «на общую коллекцию», а потом коллекция у неё в коробке под кроватью. Я ей говорила — она мне: «Мама, я же организую». Вот и пусть один раз сама организует. С деньгами.
— Вы не сердитесь?
— Я? — удивилась Нелли Семёновна. — Я в кафе двадцать лет не была. Девочки мои тоже. Алла уже платье выбирает. Рита спрашивает, будет ли живая музыка. Я ей говорю: Рита, тебе семьдесят шесть, ты слышишь только когда громко. А она: вот пусть громко и будет.
Татьяна не выдержала и засмеялась.
— А Мишенька что? — спросила свекровь уже серьёзно. — Он ей сказал?
— Сказал.
— Сам?
— Сам.
Нелли Семёновна помолчала.
— Ну надо же, — сказала она наконец. — Дожила. Я думала, он ей до пенсии будет велосипеды отдавать. Ты ему котлет, что ли, каких-то особенных нажарила?
— Нет, — сказала Татьяна. — Просто корзину в «Ленте» показала.
— Корзину, — повторила свекровь с уважением. — Надо запомнить.
В пятницу утром из кафе позвонила администратор и сообщила, что предоплата поступила. Двадцать тысяч, с карты Жанны Борисовны К. Ещё через час позвонил Толик.
— Тань, мне Жанка двести рублей вернула. Сказала, сдача: в кафе по две восемьсот. А подарок, говорит, теперь от неё лично. Это ты, что ли, устроила?
— Я, Толь.
— Ну ты даёшь, — сказал Толик и надолго замолчал. — Я так-то думал, что стол на тебе будет. Неудобно было. Ты же работаешь.
— А почему ты Жанне не сказал?
— Так Жанке не скажешь, — объяснил Толик. — Она не слушает, она говорит.
Римма узнала про кафе раньше, чем Татьяна успела ей рассказать. Она стояла у забора с ведром для коз и смотрела на Татьяну, которая заносила обратно в дом пустую сумку-холодильник.
— А тарелки-то теперь тебе зачем? — спросила Римма. — Раз в кафе.
— Пусть постоят. Мало ли.
— Мало ли, — согласилась Римма. — Я в загсе тридцать лет проработала. Знаешь, сколько раз я видела, как невеста в день свадьбы говорит «мало ли» и берёт с собой запасные туфли? И ни разу не пригодились. А вот тарелки пригождаются всегда.
— Почему?
— Потому что туфли — это на случай, если что-то пойдёт не так, — объяснила Римма. — А тарелки — на случай, если кто-то придёт. Люди чаще приходят, чем что-то идёт не так.
Она подхватила ведро и пошла к козам, а Татьяна ещё постояла у калитки и подумала, что за двадцать лет соседства не слышала от Риммы ничего умнее. Хотя, может быть, просто раньше не слушала.
В субботу в три часа в «Берёзке» на Ленинском собрались двадцать два человека, включая внука Клары Яковлевны, который оказался вовсе не маленьким, а крупным бородатым программистом, и съел за троих.
Жанна стояла у входа в зал в новом платье цвета фуксии и встречала гостей.
— Проходите, проходите, — говорила она с таким видом, будто кафе принадлежало ей лично. — Я всё организовала. Меню сама выбирала, мясо по-французски на сметане, как Толик любит.
— А Таня говорила, что меню она выбирала, — простодушно заметил Толик.
— Мы вместе, — сказала Жанна, не моргнув глазом.
Татьяна не возражала. Она сидела в конце стола рядом с Кириллом и Асей и впервые за много лет ела на празднике горячее горячим. Дома она горячее всегда доедала уже холодным, после того как всех обнесёт, всем доложит и всё унесёт.
Шестилетняя Ася, которую посадили рядом с бабушкой, внимательно разглядывала тётю Жанну.
— Бабуль, — громко спросила она, перекрывая музыку. — А это тётя Жанна за всех заплатила?
— За всех, Асенька, — сказала Татьяна.
Ася немедленно слезла со стула, подошла к Жанне и торжественно сказала на весь зал:
— Тётя Жанна, спасибо вам большое, что вы за всех заплатили! Бабушка сказала, вы очень щедрая!
За столом засмеялись. Нелли Семёновна захлопала в ладоши. Её девочки с бывшей работы тоже захлопали, потому что всегда хлопали, когда хлопала Нелли. Жанна улыбнулась так, что стало видно все зубы, включая тот, который она в прошлом году ставила за сорок тысяч.
— Пожалуйста, деточка, — сказала она. — Для родного брата ничего не жалко.
— Вот видишь, Жанночка, — сказала Нелли Семёновна, — а говорила, что денег нет.
Поздравляли Михаила долго и от души. Гуськовы вспомнили Анапу. Серёжа с работы рассказал, как Михаил однажды в одиночку перевёз станок на тележке, потому что грузчики ушли на обед. Клара Яковлевна рассказала, как маленький Миша лепил в садике ёлочки из пластилина и всем приделывал колёса. Жанна вручила подарок, «от меня лично», как она дважды подчеркнула, — массажную накидку на кресло, которое Михаилу было совершенно ни к чему, но он поблагодарил так искренне, что Жанна даже порозовела.
В шесть часов Михаил встал.
— Спасибо вам всем, — сказал он. — Правда. Я не думал, что столько народу придёт. А теперь я пойду. Меня дома ждут.
— Как пойдёшь? — изумилась Жанна. — Мишка, это твой юбилей! Сейчас горячее второе будет, и караоке!
— Вот и пойте, — разрешил Михаил. — Мама, тебя Толик отвезёт. Толь, отвезёшь?
— Отвезу, — сказал Толик. — Мне всё равно домой мимо.
Дома было тихо. Татьяна ещё утром, до кафе, накрыла на кухне стол на четверых. Не на веранде, не на двадцать два прибора, а на кухне, за которой они ели каждый день. Жареная картошка с грибами стояла в духовке, укутанная полотенцем. Квашеная капуста, селёдка с луком, чёрный хлеб. Для Аси — сырники. Четыре тарелки с синей каёмкой из Римминого шкафа.
Остальные сорок тарелок стояли в коробке у двери, так и не распакованные.
— Вот, — сказала Татьяна мужу. — Как ты хотел.
Михаил долго стоял в дверях и смотрел на стол, и Татьяна вдруг поняла, что он сейчас скажет что-нибудь сентиментальное, а она этого не выдержит.
— Только картошку я жарила без тебя, — быстро добавила она. — Так что если пересолила, жалуйся в «Берёзку».
— Не пересолила, — сказал Михаил, хотя ещё не пробовал.
Ася залезла на свой стул, заправила салфетку за воротник, как учил дед, и сказала:
— А тётя Жанна тоже придёт?
— Нет, Асенька, — сказал Кирилл. — Тётя Жанна поёт.
— Хорошо, — сказала Ася. — А то у нас тарелок только четыре.
Они ели картошку прямо со сковородки, потому что так вкуснее. Кирилл рассказывал, как его в первый рабочий день на заводе отправили на склад за «ключом на сорок семь», которого не существует, и как он полдня его искал. Михаил смеялся и вытирал глаза. Ася уснула на диване, обняв подарочную накидку-массажёр, которую дед ей отдал, потому что «она там жужжит, Аське понравится».
В девятом часу в калитку постучали. Татьяна пошла открывать. На пороге стоял Толик с пакетом.
— Нелли Семёновну я довёз, — доложил он. — А там караоке начали. Жанка «Ах, какая женщина» поёт. Я подумал, может, к вам можно? Я с собой принёс.
Он протянул пакет. В пакете лежал контейнер с мясом по-французски из «Берёзки» и налобный фонарик в коробке.
— Это Мишке. Лично от меня. Чтобы в колодец больше не ронял.
Татьяна посторонилась, пропуская его.
— Проходи, Толь.
Она открыла коробку у двери, достала пятую тарелку с синей каёмкой и поставила на стол. Михаил подвинулся, Кирилл принёс табуретку из сарая. Толик сел, огляделся и сказал своё самое длинное за вечер:
— Вот это я понимаю, юбилей. А то там музыка орёт.
Тарелки Татьяна вернула Римме в воскресенье. Сорок три штуки. Римма пересчитала и подняла бровь.
— Одной не хватает.
— Одна у нас осталась, — объяснила Татьяна. — Для Толика. Он теперь по субботам будет приходить.
— Ну, раз для Толика, — сказала Римма, бывшая заведующая загсом, видавшая всякое, — то оставляй. Жора всё равно больше одной за раз не роняет.
