— Марин, мама к нам переедет. С октября, на зиму, — Олег подцепил вилкой котлету, подумал и положил обратно. — Поживёт в маленькой, а вы с детьми в зале. Там диван раскладывается, я проверял.
Марина как раз накладывала Варе гречку и так и осталась стоять с ложкой над тарелкой. Варя, которой было восемь и которая не пропускала ни одного взрослого разговора, перестала болтать ногами.
— Мы с детьми — это я, Стёпа и Варя, — уточнила Марина. — А ты где?
— Ну и я с вами, конечно.
— Вчетвером на одном диване?
— Он же раскладывается, — повторил Олег так, будто это всё объясняло. — «Аккордеон». Там места как на двуспальной.
— Там места как на полуторной, если никто не ворочается, — сказала Марина. — А Стёпа ворочается так, что у соседей снизу люстра качается.
Стёпа, которому было тринадцать, оторвался от телефона и посмотрел на отца с ужасом.
— Я в зале спать не буду. Там телевизор и все ходят.
— Будешь, — сказал Олег. — Бабушке шестьдесят девять лет, у неё четвёртый этаж без лифта, а колени уже не те. Ты в её возрасте тоже захочешь, чтобы о тебе позаботились.
— В её возрасте я буду жить в доме с лифтом, — буркнул Стёпа и ушёл в маленькую комнату, которую они делили с Варей и которую, судя по всему, им оставалось занимать ещё дня три.
Марина положила ложку и села.
— Олег, а мы это обсуждаем или ты мне сообщаешь?
— Да что тут обсуждать, Марин? Это же мама. Не чужой человек.
— Не чужой, — согласилась Марина. — А квартира её как же? Пустая будет стоять?
— Ира присмотрит, — Олег наконец съел котлету. — Ей всё равно по пути с работы.
Ира была младшей сестрой Олега и жила в соседнем районе, в трёшке, которую им с мужем Вадиком помогли купить его родители. Присматривать за чем-нибудь по пути Ира умела хорошо. Например, за тем, кто кому что подарил на Новый год, и не дешевле ли подарок, чем в прошлом году.
Вечером, когда дети легли, Марина открыла приложение банка. Привычка проверять всё по цифрам осталась у неё с работы: она была логистом на складе маркетплейса и восемь часов в день следила, чтобы коробки ехали туда, куда надо, а не туда, куда им хочется. Цифры в приложении были знакомые. Двадцать три тысячи четыреста, одиннадцатого числа каждого месяца, автоплатёж. Ипотеку на эту двушку Марина взяла за год до свадьбы, когда ещё работала кладовщицей и ела на обед один йогурт. Осталось шестьдесят два платежа. Она знала это так же точно, как свой размер обуви.
Олег платил за коммуналку и интернет. И ещё каждый раз, когда кто-нибудь из родни спрашивал, как они справляются, говорил:
— Да нормально, тянем ипотеку потихоньку.
Марина когда-то улыбалась на это «тянем». Сейчас почему-то не улыбнулось.
Тамара Ивановна приехала в субботу на такси с тремя сумками, кресло-качалкой и фикусом в ведре.
— Кресло-то зачем, мам? — спросил Олег, затаскивая его на третий этаж.
— А на чём я, по-твоему, сидеть буду? На табуретке? — свекровь оглядела маленькую комнату, где ещё висели Стёпины плакаты с какими-то космическими кораблями. — Мариночка, это мы снимем. Я на них смотреть не могу, у меня от них в глазах рябит.
— Это мои, — сказал Стёпа из коридора.
— Вот и повесишь у себя, — разрешила бабушка.
— У меня теперь нет «у себя», — мрачно ответил Стёпа и унёс плакаты в зал.
Кресло в комнату вошло, но только если Стёпин стол сдвинуть к шкафу, а шкаф после этого открывался ровно на ширину ладони. Варя быстро выяснила, что в эту щель пролезает её рука, и весь вечер доставала оттуда носки, гордая, как будто вытаскивала кроликов из шляпы.
Первую ночь в зале провели вчетвером. Марина легла с краю, Варя посередине, Олег у стены, а Стёпа демонстративно постелил себе на полу на туристическом коврике.
— Как в походе, — восхищённо прошептала Варя. — Мам, а мы будем рассказывать страшные истории?
— Страшную историю вам папа уже рассказал за ужином в среду, — ответила Марина. — Спи.
Олег сделал вид, что не услышал.
На второй неделе выяснилось, что Тамара Ивановна человек не злой, но очень организованный. Она переставила крупы по росту, потому что «так видно, чего мало». Она перестирала все кухонные полотенца, потому что «они у тебя серые, Мариночка, а должны быть белые». Она научила Варю раскладывать пасьянс и проигрывала ей с таким азартом, что Варя впервые в жизни сама попросилась спать пораньше: устала выигрывать.
— Слушай, а она у тебя нормальная, — сказала Зоя, напарница Марины по смене, когда они вдвоём сидели в обед в бытовке. Зоя была женщиной простой, говорила мало и всегда по делу. — Моя свекровь у нас жила, так она мужу каждое утро рассказывала, что я его неправильно кормлю. При мне.
— Моя тоже рассказывает. Только мне. Что я его перекармливаю.
— Ну так это и правда, — Зоя кивнула на Маринин контейнер с двойной порцией. — Ты ему вчера и котлеты положила, и макароны.
— Это мне. Я в зале не высыпаюсь, ем от нервов.
— А долго она у вас?
— «На зиму».
— Зима длинная, — сказала Зоя и больше ничего не сказала.
В воскресенье проведать маму приехала Ира. Привезла торт из кулинарии, коробку конфет «маме к чаю» и новый маникюр, который ни разу не выпустила из поля зрения собеседника.
— Ой, ну как вы тут все помещаетесь, — сказала она, заглянув в зал, где у стены стоял свёрнутый Стёпин коврик, а на «аккордеоне» лежали три подушки разного цвета. — Тесновато, конечно. Но вам не привыкать, вы же всю жизнь в двушке.
— Мы в ней живём, — сказала Марина. — А не привыкаем.
— Я и говорю, — легко согласилась Ира и пошла к маме в маленькую комнату.
Оттуда минут сорок доносились разговоры про давнюю соседку, про цены на сапоги и про какого-то Вадикова начальника, которому надо бы язык прищемить. Потом Ира вышла, надела пальто и уже в прихожей сказала Олегу, понизив голос, но не настолько, чтобы Марина на кухне не расслышала:
— Олежек, ты маму не торопи. Пусть живёт сколько надо. Там всё под контролем.
— Где «там»? — спросил Олег.
— Ну, дома у неё. Я присматриваю.
Олег кивнул с таким видом, будто ему доверили государственную тайну, и закрыл за сестрой дверь.
— Что у неё под контролем? — спросила Марина.
— Квартира. Цветы, наверное, поливает.
— Олег, фикус у нас. В ведре. Других цветов у мамы не было.
— Ну, значит, пыль протирает, — Олег пожал плечами. — Марин, ну что ты к Ире цепляешься? Она хотя бы приезжает.
Марина не стала спорить. Она подумала, что за пятнадцать лет Ира ни разу не протёрла пыль даже у себя: у неё для этого был робот-пылесос, которого она называла Геной и ругала, как живого.
Перед сном Варя, лёжа посередине «аккордеона», вдруг сказала в темноту:
— Тётя Ира бабушке сказала, что дяди хорошие.
— Какие дяди? — сонно спросил Олег.
— Не знаю. Она шёпотом говорила. Я только «дяди хорошие» услышала и «вовремя».
— Это про сантехников, наверное, — решил Олег и отвернулся к стене. — У мамы кран подтекал.
Стёпа на полу фыркнул так выразительно, что Марина запомнила этот разговор на всякий случай. Как запоминала на складе коробку без накладной: может, и ничего, а может, потом весь день её искать.
В конце ноября, или почти в конце, Тамара Ивановна вспомнила, что дома у неё остались зимние сапоги.
— Те, коричневые, на молнии, — объяснила она. — В шкафу в прихожей, на нижней полке. Олежек всё никак не съездит, у него то работа, то спина.
— Я съезжу, — сказала Марина. — Мне по пути, у нас склад в той стороне. Ключ дадите?
Свекровь на секунду замялась.
— Да ключ у Иры, — сказала она. — Я ей отдала, чтоб присматривала. Ты Ире позвони.
Марина позвонила, но Ира не взяла трубку, а потом написала: «Я на маникюре, вечером наберу». Вечером не набрала. Марина решила, что сапоги не убегут, и в пятницу после смены всё-таки заехала. Пятиэтажка стояла на месте, четвёртый этаж тоже. Марина поднялась, отдышалась, позвонила в дверь просто так, чтобы потом сказать, что пыталась, и уже повернулась уходить.
Через несколько секунд дверь неожиданно открылась.
На пороге стоял мужчина лет тридцати в спортивных штанах и с половником в руке. За ним пахло жареным луком, а где-то в глубине квартиры работал телевизор.
— Вы к кому? — спросил мужчина.
— Я… вообще-то к себе. То есть не к себе, — Марина растерялась. — Здесь живёт Тамара Ивановна Голубева. Вернее, жила.
— А, хозяйка, — обрадовался мужчина. — Так она же уехала к сыну, на зиму. Мы у неё снимаем. Я Руслан, это моя Алсу, — он махнул половником куда-то назад. — Вы, наверное, за сапогами? Нам Ирина говорила, что кто-нибудь заедет за сапогами.
Марина ничего не поняла, кроме одного: про сапоги в этой истории знали все, кроме неё.
— А вы давно здесь?
— С первого октября. Договор до мая, Ирина сама приносила, — Руслан говорил охотно, как человек, которому нечего скрывать. — Двадцать пять тысяч, коммуналка отдельно, всё ей на карту, день в день. Вы не думайте, мы аккуратные. Алсу даже фикус хотела оставить, а Ирина сказала, что бабушка его забирает, потому что он ей как родной.
— Фикус у нас, — сказала Марина. — Стоит в ведре.
— Ну и хорошо, — искренне обрадовался Руслан. — Значит, ему не скучно.
Он вынес сапоги, коричневые, на молнии, аккуратно завёрнутые в пакет из «Магнита», и даже спросил, не подвезти ли Марину до остановки. Марина вежливо отказалась. Она спустилась, села на лавочку у подъезда и открыла калькулятор, потому что в голове у неё цифры путались, а она этого не любила.
Двадцать пять тысяч в месяц с первого октября до мая — это восемь месяцев и двести тысяч.
Её ипотека за те же восемь месяцев: сто восемьдесят семь тысяч двести.
Почти как будто кто-то нарочно подбирал.
Потом она позвонила Зое, хотя Зоя терпеть не могла разговаривать по телефону после смены.
— Зой, у свекрови в квартире живут квартиранты. С октября. Ира сдаёт.
Зоя помолчала, как будто сверялась с накладной.
— А деньги кому?
— Пополам. Ире и свекрови.
— А тебе?
— А мне Стёпин коврик.
— Ну, — сказала Зоя. — Я ж говорила, зима длинная.
— Ты говорила «зима длинная», а не «у свекрови квартиранты».
— Так это одно и то же, — объяснила Зоя и положила трубку, потому что у неё начинался сериал.
Дома свекровь сидела в кресле-качалке и вязала Варе шарф. Варя сидела на полу и пересчитывала петли, потому что бабушка доверила ей «следить за счётом».
— Привезла, — Марина поставила пакет. — Ваши сапоги. Руслан передал привет. И Алсу тоже.
Тамара Ивановна перестала качаться. Варя посмотрела на бабушку, потом на маму и вдруг сказала с полной уверенностью человека, который слышал всё через стенку:
— Это дяди, которые хорошие и платят вовремя. Я же говорила! Бабушка тёте Ире по телефону так говорила. А тётя Ира говорила, что половину ей, а половину бабушке на книжку.
— Варвара, иди посмотри, не закипел ли чайник, — сказала свекровь.
— Он не ставился, — ответила Варя.
— Тогда поставь.
Варя ушла, но так медленно, что успела бы прослушать ещё полчаса.
Тамара Ивановна сняла очки и положила их на вязанье.
— Ты только не думай, что я тут на всём готовом. Я Олегу говорила: давай я вам буду деньги отдавать за свет, за воду. А он сказал, что не надо, что вы ипотеку вдвоём тянете и тут уж мои копейки ничего не решат. Сказал, ему приятно, что мама рядом.
— А Ире почему половина?
— Так у Иры кредит за машину. Вадик же разбил ту, старую, теперь новую взяли. Тяжело им, — свекровь вздохнула. — Я свою половину, двенадцать с половиной, на книжку кладу. На похороны. Ну и внукам потом.
— А нам? — спросила Марина. Сказала спокойно, без обиды, просто чтобы посчитать.
— А вам-то зачем, Мариночка? Олег говорит, вы хорошо живёте, ипотека почти выплачена, он столько лет за неё платит, бедный…
Марина достала телефон, открыла историю платежей и повернула экран к свекрови.
— Тамара Ивановна, вот смотрите. Это моя карта. Вот одиннадцатое ноября. Вот одиннадцатое октября. Вот сентябрь. Можно листать до две тысячи одиннадцатого года, только долго. Квартиру я купила за год до того, как мы с Олегом расписались. Олег платит коммуналку и интернет. Это тоже деньги, я не спорю. Но ипотеку плачу я.
Свекровь надела очки и долго листала. Листала она медленно, шевеля губами, как будто читала не цифры, а письма.
— Я не знала, — наконец сказала она. — Он мне говорил «мы». Я думала, «мы» — это он.
— Он и мне говорит «мы», — сказала Марина. — Я тоже раньше так думала.
Из кухни донеслось громкое и подозрительно счастливое:
— Мам, чайник закипел!
Олег вернулся в девятом часу. Он сразу почувствовал, что в квартире что-то не так: мама не качалась, Варя не играла в пасьянс, а Стёпа, вопреки обыкновению, сидел не в телефоне, а на кухне, с самым довольным лицом.
— Что случилось? — спросил Олег.
— Садись, сынок, — сказала Тамара Ивановна. — Ужинать будем. Марина, позови, пожалуйста, Иру. Она сказала, что через двадцать минут будет.
— Ира к нам едет? Зачем?
— Затем, что я её позвала, — сказала мать таким голосом, каким она, наверное, тридцать лет назад звала Олега домой со двора.
Ира приехала через сорок минут, с Вадиком, который был человеком мирным и сразу встал у холодильника, как будто собирался его охранять.
— Мам, что за срочность? — Ира поцеловала мать в щёку и только тогда заметила на столе пакет из «Магнита» с сапогами. — А… Это. Марин, ты что, ездила туда?
— За сапогами, — кивнула Марина. — Мне сказали, что кто-нибудь заедет за сапогами. Вот я и заехала.
— Ну и ладно. Подумаешь, квартиранты. Квартира всё равно пустая стоит, мама у вас. Что ей, пропадать?
— Пусть не пропадает, — согласилась Марина. — Я про другое. Давайте посчитаем.
Она положила на стол телефон с калькулятором, и Вадик у холодильника тихонько вздохнул: он работал прорабом и знал, что, когда кто-то начинает считать вслух, кому-то потом придётся платить.
— Тамара Ивановна живёт у нас в маленькой комнате, — начала Марина. — Стёпа спит в зале на полу. Варя — со мной и с Олегом на «аккордеоне». Квартира Тамары Ивановны приносит двадцать пять тысяч. Двенадцать с половиной — Ире на машину. Двенадцать с половиной — на книжку. За нашу комнату, за нашу воду и свет, за то, что я в зале просыпаюсь от Стёпиного коврика, — ничего. Потому что Олег сказал маме, что ипотеку платит он и что мы хорошо живём.
— Марин, ну зачем ты при всех… — начал Олег.
— Так все и так всё знали, — заметил Стёпа. — Кроме мамы.
— Стёпа, — сказал Олег.
— А что Стёпа? — вступилась бабушка. — Стёпа правду говорит. Олег, ты мне сказал, что платишь за эту квартиру.
— Ну я же плачу… за коммуналку.
— Я тоже за Иркин свет плачу, когда у неё денег нет, — отрезала мать. — Это не значит, что у Ирки квартира моя.
Ира покраснела до самых ушей.
— Мам, ты на чьей вообще стороне?
— На своей, — сказала Тамара Ивановна. — Я старая, мне можно.
— А что ты предлагаешь? — Ира повернулась к Марине. — С мамы деньги брать? С родной матери мужа? Ты в своём уме?
— Нет, — сказала Марина. — С Тамары Ивановны я ничего брать не собираюсь. Я собираюсь вернуть детям комнату.
На кухне стало так тихо, что было слышно, как гудит холодильник. Вадик открыл холодильник, посмотрел внутрь и закрыл.
— Квартирантов выгонять нельзя, — сказала Ира. — У них договор до мая. Я сама его подписывала. Люди нормальные, платят вовремя.
— И не надо их выгонять, — согласилась Марина. — Руслан мне сапоги в пакете вынес. Таких людей не выгоняют.
— Тогда куда мама? Обратно на улицу?
— Почему на улицу? — Марина пожала плечами. — У тебя трёшка. Деньги за мамину квартиру получаешь ты. Половину, по крайней мере. По-моему, будет честно, если мама до мая поживёт у тебя.
Вадик у холодильника издал звук, который можно было принять и за кашель, и за смех.
— У нас ремонт в детской, — быстро сказала Ира. — И у Вадика смены.
— У меня тоже смены, — ответила Марина. — А у Стёпы восьмой класс и контрольные. Он делает уроки на подлокотнике.
— На табуретке, — поправил Стёпа. — Подлокотник на прошлой неделе отвалился.
Тамара Ивановна сняла очки, протёрла их краем кофты и надела обратно.
— Ира, — сказала она. — Двенадцать с половиной в месяц ты от меня брала?
— Мам, ну это же на машину…
— Брала, — сама себе ответила мать. — Вот и отрабатывай. Я к тебе перееду. В субботу. И кресло заберу. И фикус.
— Мам, фикус-то зачем?
— А он мне как родной, — сказала Тамара Ивановна, и Марина вдруг поняла, что свекровь едва сдерживается, чтобы не рассмеяться. — Мне так квартиранты передали.
Ира посмотрела на Вадика. Вадик посмотрел в холодильник.
— Ладно, — сказала Ира таким тоном, будто соглашалась на операцию без наркоза. — Только до мая.
— До мая, — подтвердила мать. — И половину, которую ты брала, будешь мне обратно на книжку класть. Я посчитаю.
— Она посчитает, — серьёзно сказала Варя, появляясь в дверях. — Бабушка хорошо считает. Она только в пасьянс плохо.
Когда Ира с Вадиком уехали, а дети разошлись, Олег долго сидел на кухне. Марина проверяла в телефоне Стёпин электронный дневник: там, как назло, стояла тройка по физике.
— Марин, — сказал он наконец. — Я же не со зла. Мне просто… неудобно было маме говорить. Она всегда считала, что я у неё неудачник. Ирка замуж удачно вышла, квартира, машина. А я что? Квартира — твоя, ипотека — твоя. Я так и не смог сказать.
— А мне было удобно? — Марина выключила воду. — Слушать, как ты всем рассказываешь, как ты тянешь?
— Ну я же правда тяну. Коммуналку.
— Олег, коммуналка — это хорошо. Это честно. Вот и говорил бы: «Я плачу коммуналку». Никто бы тебя за это неудачником не назвал.
Олег долго молчал.
— Мама теперь меня точно неудачником считает.
— Не знаю, — сказала Марина. — Она сегодня, по-моему, впервые за много лет повеселилась. Ты видел, как она Ире про фикус сказала?
Олег вдруг усмехнулся.
— Видел. Она так же папе в восемьдесят девятом году сказала, что заберёт телевизор, если он не перестанет ездить к дяде Коле в гараж. И забрала. Привезла на санках к бабушке.
— Вот в кого Варя такая, — сказала Марина.
В субботу Тамара Ивановна уезжала. Сумки снесли вниз, кресло-качалку Вадик погрузил в свою машину, перевязав верёвкой, а фикус свекровь несла сама, в ведре, и никому не давала.
На прощание она обняла Варю, потом Стёпу, который дал себя обнять с видом человека, которому вернули родину.
— Стёпочка, ты плакаты-то повесь обратно, — сказала она. — Я подумала, они ничего. Корабли и корабли.
— Это не корабли, это станции, — сказал Стёпа. — Но спасибо, ба.
Потом свекровь повернулась к Марине. Постояла, будто что-то для себя решала.
— Ты меня извини, — сказала она негромко, чтобы Олег у машины не услышал. — Я ведь правда думала, что вам хорошо. Что он за всё платит, а ты так, при нём. Я тебе с первого раза не очень поверила, когда вы расписались. Думала, хитрая.
— А сейчас?
— А сейчас думаю, что хитрая, — призналась Тамара Ивановна. — Только по-хорошему. Ты мне в мае позвони, Мариночка. Я тебе кое-что верну.
— Что?
— Посмотрим, — загадочно сказала свекровь и пошла к машине со своим фикусом.
Вечером Стёпа развесил плакаты и закрыл дверь в маленькую комнату с таким счастливым стуком, что у соседей снизу, наверное, опять качнулась люстра. Варя перетаскивала туда же свои игрушки по одной и каждую торжественно объявляла, как на вокзале: «Заяц прибыл. Конструктор прибыл». В зале остался «аккордеон», наконец-то на двоих, и Стёпин туристический коврик, скатанный в рулон.
Олег поднял коврик.
— Куда его? На антресоль?
— Не надо на антресоль, — сказала Марина. — Положи себе в машину. В багажник.
— Зачем?
— Пусть ездит с тобой. Если ещё раз решишь кого-нибудь расселить в моей квартире, начинай с себя. Коврик у тебя уже есть.
Олег постоял с рулоном под мышкой, открыл рот, закрыл и пошёл вниз, к машине. Варя проводила его взглядом из коридора.
— Мам, а папа теперь в походе будет жить?
— Пока нет, — сказала Марина. — Но снаряжение у него теперь всегда с собой.
А в мае Тамара Ивановна позвонила сама. Сказала, что квартиранты съехали и оставили ей новую стиральную машину, потому что старую сломали и купили взамен. Что Ира вернула на книжку всё до копейки, хотя и ворчала. И что двенадцать с половиной в месяц, которые свекровь всю зиму откладывала себе «на похороны», она решила потратить по-другому.
— Я Стёпе на компьютер положила, — сказала она. — Ему в девятом классе нужнее. А мне на похороны ещё рано, я ещё Ирку до лета не довоспитала.
Марина рассмеялась, а Олег, который как раз шёл мимо с ключами от машины, остановился и спросил, что смешного.
— Мама твоя звонит, — сказала Марина. — Спрашивает, где у тебя коврик.
— В багажнике, — буркнул Олег. — Где ему ещё быть.
— В багажнике, — передала Марина в трубку.
— Пусть возит, — велела свекровь. — Для закрепления.
