На моей полке в ванной стояла чужая бритва. Рядом с ней – пена с ментолом и дезодорант размером с небольшой огнетушитель.
– Кость, ты дезодорант сменил? – спросила я в коридор.
– Нет, – сказал муж из спальни. – А что?
Я вынесла баллон на кухню, держа его двумя пальцами за крышку. За столом сидела Жанна, сестра мужа, а рядом с ней – крупный мужчина в Костиных клетчатых тапках.
Перед мужчиной лежал мой творожный сырок. Вернее, половина.
– Знакомься, это Эдик, – сказала Жанна. – Он теперь здесь живёт.
– Живёт – это до утра или с вещами? – спросила я.
– С вещами. Сумки у меня в комнате.
Эдик привстал и протянул мне руку через стол. Вторую он с сырка не убрал.
– Я, Лида, человек самостоятельный, – сказал он. – На чужом не сижу.
Он доел сырок, сложил фантик вчетверо и положил на край блюдца.
– Магазин через дорогу, – сказала я. – Работает до одиннадцати.
Костя вышел из спальни, увидел гостя и встал в дверях. Тапки он узнал сразу, это было видно по лицу.
– Жанн, это кто?
– Эдик, – повторила Жанна так, будто мы с первого раза не расслышали. – Мы вместе. Я тебе говорила.
– Ты говорила, что у тебя кто-то появился, – сказал Костя. – Что он к нам переезжает, ты не говорила.
– А я должна у тебя разрешения спрашивать? – Жанна откинулась на спинку стула. – Я собственник. У меня треть. Кого хочу, того и привожу.
– Я тоже собственник, – сказал Костя. – У меня две трети, если ты забыла. Бабушка так в завещании написала.
– Вот! – Жанна даже обрадовалась. – Как раз про это. Мы с Эдиком подумали. Переезжайте в маленькую комнату. Нам нужна спальня. И зал.
Я поставила дезодорант на стол, рядом с фантиком.
– А кухню вам сразу в бумагу завернуть или так понесёте? – спросила я.
– Кухня общая, – сказала Жанна. – Я не жадная.
– Тогда слушай, – сказала я. – Спальня наша. Зал общий. Твоя комната – твоя. А жить здесь без нашего согласия Эдуард не может: когда хозяев несколько, чужого человека заселяют только с согласия всех. Согласия нет.
Эдик посмотрел на меня так, будто с ним заговорил холодильник.
– Ты здесь вообще никто, – сказала Жанна. – Квартира не твоя. Бабушка её Косте и мне оставила. Твоего тут – тапки и кастрюли.
– Тапки, как видишь, и те Костины, – сказала я и кивнула на ноги Эдика.
Эдик поджал ноги под стул.
– Жанн, полегче, – сказал Костя.
– А что полегче? Вас двое, нас двое, всё честно. Только у вас две комнаты, а у меня десять метров. Я в них шестой год как в шкафу.
– Подожди, – сказала я. – Честно – это хорошо. А платить за честность ты тоже будешь? Или как с коммуналкой, потом?
– Опять ты со своими квитанциями.
Квитанция за сентябрь висела на холодильнике под магнитом из Анапы. Обычно, оплатив, я убирала её в синюю папку, к остальным. Эту ещё не успела. Я сняла её с дверцы. Внизу, жирным шрифтом: 8 712,40.
– Я тебе ещё на прошлый Новый год сказала: плати свою треть, – сказала я. – Ты ответила: потом, сейчас с работой плохо. С работой у тебя уже полгода как хорошо. А «потом» так и не наступило.
– Ну ты бухгалтер, – фыркнула Жанна. – Копейки считаешь.
– Я провизор, Жанн. Копейки у нас считает касса. А я считаю, кто сколько должен.
Я открыла в телефоне банк. Автоплатёж за квартиру висел там с той осени, когда мы сюда въехали: каждое десятое число, вся сумма, с моей карты. Я нажала «отключить», и приложение переспросило, уверена ли я.
Я была уверена.
– С этого месяца каждый платит свою часть, – сказала я и повернула экран к Жанне. – Мы с Костей – две трети. Ты – треть. Это около двух девятисот, смотря сколько горячей воды вы теперь нальёте вдвоём.
– Ты не имеешь права, – сказала Жанна.
– Имею. Карта моя.
Эдик кашлянул в кулак.
– Вообще-то в семье так не делается, – сказал он.
– В семье, Эдуард, сначала знакомятся, а потом заселяются, – сказала я. – У нас пока вышло наоборот.
Жанна схватила телефон и ушла в коридор. Стенки у нас тонкие, слышно было каждое слово.
– Мам. Мам, она нас выживает. Да! Из квартиры! Автоплатёж отключила, представляешь?
Костя посмотрел на меня и потёр переносицу.
– Это мы её выживаем, – сказал он. – Из её же десяти метров.
Жанна вернулась, положила телефон на стол и включила динамик.
– Костя, – раздался голос свекрови. Римма Аркадьевна говорила так, как объявляют поезда на вокзале. – В субботу у отца день рождения. Приходите все. Будем разговаривать.
И отключилась, не дожидаясь ответа.
***
В субботу я испекла медовик. Свёкру исполнялось шестьдесят восемь, а медовик Борис Николаевич любил больше, чем гостей.
У Риммы Аркадьевны стол стоял буквой «Г», по-другому она праздников не накрывала. Холодец, селёдка под шубой, пирог с капустой и фаршированные перцы, которыми свекровь гордилась ещё с тех пор, как Костя ходил в садик.
Жанна с Эдиком пришли раньше нас. Эдик принёс свекрови хризантемы в целлофане, а имениннику ничего.
– Эдуард у нас внимательный, – сказала Римма Аркадьевна, ставя цветы в вазу.
– Вижу, – сказала я и поставила медовик на подоконник, подальше от батареи.
Борис Николаевич сел во главе стола, заправил салфетку за воротник и посмотрел на медовик так, будто всё остальное можно было не подавать.
Первый тост сказала свекровь.
– За Бориса, – она подняла рюмку. – Здоровья тебе. И за Жанночку. Чтобы у неё наконец была своя семья. И свой угол.
Выпили. Свёкор крякнул и потянулся к холодцу. Римма Аркадьевна поставила рюмку и повернулась к сыну всем корпусом.
– Костя. Сестре нужнее. Уступите спальню.
– Мам, давай не сегодня, – сказал Костя.
– А когда? Ей тридцать шесть. Первый раз нормальный мужчина появился, а вы ей в спину: согласия нет. Вы целый день на работе, вам только спать. Какая вам разница, где спать?
– Так мы и спим в спальне, – сказала я. – Очень удобно, даже название подходит.
Борис Николаевич хмыкнул в холодец. Жанна посмотрела на отца, и он сразу занялся хреном.
– Ты не ёрничай, – сказала свекровь. – Я с сыном разговариваю.
– А сын со мной живёт, – сказала я. – В этой самой спальне. Так что разговаривайте с нами обоими, Римма Аркадьевна.
– Она же сестра, Костя!
– А Лида жена, – сказал Костя. – И Эдика к нам заселили, никого не спросив. Мам, это нормально, по-твоему?
Эдик положил вилку на край тарелки.
– Я могу и уйти, если я тут кому-то мешаю, – сказал он.
– Сиди, – сказала ему свекровь. – Ты гость. Это они себя хозяевами возомнили.
Она промокнула губы салфеткой, сложила её вдвое и положила возле тарелки.
– Значит, так. Не хотите по-хорошему – Жанна продаст долю. Чужим. Эдик узнавал, есть люди, которые такие доли берут. Заедут к вам втроём, с собакой. Вот тогда узнаете, каково с сестрой было жить.
Жанна кивнула. Эдик кивнул следом, хотя на него никто не смотрел.
– Сначала долю предложат нам, – сказала я.
– Это ещё почему? – спросила Жанна.
– Потому что так продаются доли. Письменно, через нотариуса. За ту же цену, что чужим, и на тех же условиях. У нас месяц, чтобы решить. Без этого ни один нотариус сделку не заверит.
– Это ещё доказать надо, – сказал Эдик.
– Доказывать ничего не надо. Это Гражданский кодекс, Эдуард, он у нас один на всех. Даже на тех, кто узнавал.
Борис Николаевич перестал жевать.
– Ты нас законами пугаешь? – Римма Аркадьевна подалась вперёд. – Родню?
– Я рассказываю, как продаются доли, – сказала я. – Пугали тут, по-моему, собакой.
Я встала, переставила медовик с подоконника на середину стола и отрезала первый кусок, самый большой, с шоколадной розочкой.
– С днём рождения, Борис Николаевич, – сказала я и положила кусок ему на тарелку. – Мы пойдём. Костя завтра в первую смену.
Свёкор посмотрел на торт, потом на жену. Потом взял ложку.
– Сядь, – сказала мне свекровь.
Мы не сели. Костя снял с вешалки куртки, и через минуту мы уже спускались по лестнице.
В машине он долго не заводил мотор.
– Слушай, – сказал он. – А может, ну её? Продадим квартиру целиком. Поделим по долям. Наш первый взнос плюс мои две трети – и берём двушку в новом доме почти без ипотеки. Никакой Жанны. Никакого Эдика.
Я смотрела на свекровин балкон. Там уже курил Эдик, огонёк сигареты то разгорался, то гас.
Логично ведь. Выгодно даже. Скажи я сейчас «давай» – и к лету мы жили бы в новой двушке с видом на парковку и больше никогда не видели этих хризантем.
– Нет, – сказала я.
– Почему?
– Потому что Жанна будет всем рассказывать, как выжила нас из бабушкиной квартиры. Соседкам, подругам, своему Эдику. Я на этой кухне сама плитку клала, Кость. Я не хочу, чтобы она улыбалась.
Костя повернул ключ.
– Она и так будет улыбаться, – сказал он.
– Посмотрим.
В воскресенье Костя ушёл в первую смену, а я на весь день в аптеку. Вернулась в восьмом часу. В зале горел свет. Наш диван стоял боком к окну, а на стене, где шестой год висела моя картина с маками, висел чужой телевизор. Огромный, как витрина в салоне связи.
***
Картина с маками стояла в коридоре лицом к стене. Рядом – моя швейная машинка, коробка с выкройками и гладильная доска, сложенная пополам.
– Это что? – спросила я.
Жанна вышла из своей комнаты в халате, с полотенцем на голове.
– Зал общий. Значит, и наш. Мы будем там телевизор смотреть, а вы можете у себя.
– Общий – значит, и мой тоже, – сказала я.
Я отнесла машинку обратно на стол у окна. Потом коробку. Потом доску. Картину повесила на старый гвоздь: Эдик его не вынул, а вбил рядом свой, для кронштейна. Маки встали прямо под телевизором, чуть наискосок.
– Ты что делаешь? – спросила Жанна.
– Возвращаю общее на общее место, – сказала я. – Телевизор пусть висит. Мне он не мешает. Помешает – скажу.
Эдик выглянул из маленькой комнаты, посмотрел на маки под своим экраном и ничего не сказал. Я села за машинку и до одиннадцати подшивала Костины брюки.
Через два дня я вернулась с работы на час раньше. Дверь в нашу спальню была приоткрыта, и оттуда тянуло сигаретой.
Эдик стоял на нашем балконе спиной ко мне, с телефоном у уха. Под пепельницу он приспособил мою банку из-под кофе.
– Двадцать пять, как договаривались, – говорил он. – До пятого числа. И счётчики мне сфотографируйте, я сам передам. Нет, звонить не надо, пишите.
Он обернулся, увидел меня и убрал телефон в карман.
– Сдаёте что-то, Эдуард? – спросила я.
– Вас не касается.
– А то, что вы курите у меня на балконе, меня касается?
– Балкон общий, – сказал Эдик.
– Балкон в нашей спальне, – сказала я. – Чтобы на него выйти, вы прошли мимо нашей кровати. Это не общее. Это вы просто зашли туда, куда вас не звали.
Я открыла дверь спальни настежь и встала сбоку, как смотрительница в музее, когда показывает выход.
– Выход здесь. Банку можете оставить, я её всё равно выброшу.
Он прошёл мимо, задев плечом косяк. Банку унёс с собой.
Вечером Жанна стукнула ладонью в нашу дверь и сразу открыла, не дожидаясь ответа.
– Ты зачем Эдика с балкона выгнала?
– Он курил у нас в спальне, – сказала я. – И по телефону что-то сдавал за двадцать пять тысяч. Жанн, а что он сдаёт?
Жанна вскинула подбородок.
– Квартиру он сдаёт! Свою! Двушку на Химиках! Потому что он не нищий, в отличие от некоторых, и голова у него на плечах есть. Двадцать пять тысяч каждый месяц, просто так.
Костя сел на кровати.
– Подожди, – сказал он. – У него есть двушка?
– Есть, – сказала Жанна. – И что?
– Так вам есть где жить, – сказала я. – Вдвоём. В двух комнатах. Без нас.
– Там жильцы!
– Жильцов предупреждают за месяц. Это тоже где-то написано.
– Это деньги, Лида! – Жанна почти кричала. – Ты что, не понимаешь? Зачем жить там, если можно жить здесь, а там получать?
Она сказала это и сама услышала. Но забрать сказанное уже не могла.
– Понимаю, – сказала я. – Вы живёте здесь даром. Его квартира приносит двадцать пять тысяч в месяц. А свою треть коммуналки ты не платишь. Очень выгодно. Только не нам.
Жанна хлопнула дверью так, что с моей тумбочки упал тюбик крема.
Утром Косте позвонила мать. Он включил динамик и положил телефон между чашками.
– Жанна всю ночь проплакала, – сказала Римма Аркадьевна. – Вы человека с балкона гоните. Он ей, может, последний шанс. Отец сказал: на дачу можете не приезжать. Раз вы с сестрой так.
На даче у меня были две грядки клубники. Три лета я их выхаживала, на зиму укрывала лапником.
– Клубнику жалко, – сказала я. – Остальное, Римма Аркадьевна, переживём.
– Она же сестра ему!
– Мам, – сказал Костя. – Ты знала, что у Эдика своя квартира и он её сдаёт?
В трубке стало тихо. Было слышно, как у свекрови на кухне бормочет радио.
– Это его дело, – сказала она наконец. – Мужчина должен иметь своё.
И отключилась.
Вечером я достала из шкафа синюю папку. Квитанции я храню все, с первого месяца: привычка с аптеки, где за каждую пропавшую упаковку пишут объяснительную. Я разложила их на кухонном столе по годам, как пасьянс.
– Ты что считаешь? – спросил Костя.
– Сколько твоя сестра нам должна, – сказала я. – За три последних года. Раньше – уже срок давности, я смотрела.
Я считала на калькуляторе в телефоне, Костя диктовал суммы с квитанций. Зимние месяцы выходили по одиннадцать с лишним, летние – по шесть. Треть от каждого. Тридцать шесть строчек.
– Сто четыре тысячи двести, – сказала я.
Костя присвистнул.
– Это мы ей подарили, получается.
– Одолжили. Она сама каждый раз говорила: потом.
Он долго смотрел на квитанции, перекладывая одну с места на место.
– Требовать с сестры деньги, – сказал он. – Мама нас проклянёт.
– Мама нас уже с дачи выгнала, – сказала я. – Кость, я не прошу её наказывать. Я прошу посчитать честно. Как она сама хочет: вас двое, нас двое.
– И кто будет писать? – спросил он.
– Мы оба. Платила я, а собственник ты. Подпишем вдвоём.
В субботу мы сходили в юридическую консультацию у рынка. Юрист за полчаса подтвердил всё, что я вычитала сама, и добавил одно: раз договориться о комнатах не получается, порядок пользования определяет суд. По долям.
Дома я разложила на столе поэтажный план из БТИ.
– Смотри, – сказала я. – Жилой площади у нас сорок пять метров. Её треть – пятнадцать. Маленькая комната – десять. Спальня – восемнадцать, зал – семнадцать. Суд даст ей её же комнату, а не спальню с залом.
– А Эдика? – спросил Костя.
– Эдика суд вообще не спросит, – сказала я. – Он здесь никто.
Костя хмыкнул. Это слово он тоже узнал.
– А если они правда решат продать долю? – спросил он.
– Тогда покупаем мы. Первый взнос у нас есть.
– Это наша двушка, Лид.
– Это и есть наша двушка, – сказала я. – Только с моей плиткой на кухне.
Сколько стоит упрямство? Я знала точно: миллион шестьсот. Всё, что мы отложили, пока жили в этой квартире.
***
В понедельник Костя отпросился с работы на два часа и отвёз в районный суд иск об определении порядка пользования квартирой. Вечером он постучал в маленькую комнату. Я стояла у него за спиной.
Жанна открыла не сразу. За ней на кровати лежал Эдик и смотрел что-то в телефоне со звуком.
– Это тебе, – сказал Костя и протянул ей прозрачный файл. – Претензия. Сто четыре тысячи двести за твою часть коммуналки за три года. Копии квитанций, выписка с Лидиной карты. Тридцать дней на ответ. А это копия иска. Пусть суд решит, кто в какой комнате живёт.
Жанна взяла файл двумя пальцами, как я тогда держала дезодорант.
– Вы с ума сошли.
– Нет, – сказала я. – Мы посчитали.
Она захлопнула дверь. Через минуту за ней заговорили – Жанна в телефон, быстро и со слезой.
Родители приехали через сорок минут. Свёкор в куртке прямо поверх домашнего свитера, свекровь с сумкой, из которой торчал зонт, хотя дождя не было с прошлой недели.
Сели на кухне. Нас было шестеро, и кухня вдруг стала маленькой, как Жаннина комната.
– Заберите свои бумажки, – сказала Римма Аркадьевна и положила файл на стол. – Иначе ноги моей у вас больше не будет. Это ты с сестрой через суд, Костя? С родной?
– Через суд, – сказал Костя. – По-другому она не слышит.
– Значит, так. – Свекровь положила ладонь на файл. – Не заберёте иск – Жанна продаст долю. Хоть за миллион. Лишь бы вам назло.
– За миллион мы купим, – сказала я. – Первыми. Нотариус обязан нас известить, я уже говорила. Спасибо за цену, Римма Аркадьевна.
Борис Николаевич кашлянул в кулак. Жанна посмотрела на мать так, будто та продала что-то без спроса.
– Мама не то хотела сказать, – сказала Жанна.
– Тогда скажу я, – сказала я и положила на стол синюю папку.
Римма Аркадьевна покосилась на папку, как на чужую собаку.
– Здесь все квитанции с тех пор, как мы въехали, – сказала я. – Платила я, каждый месяц, со своей карты. Жанна обещала отдавать свою треть потом. За три года набралось сто четыре тысячи двести. Это претензия.
– А суд? – спросила свекровь.
– А суд – про комнаты. По трети Жанне положено пятнадцать метров. Маленькая – десять. Спальню и зал ей не даст никто.
– А Эдик? – свекровь повысила голос. – Он что, на улице должен жить?
– На улице Эдуард не останется, – сказала я. – У него двушка на Химиках. Он её сдаёт за двадцать пять тысяч в месяц. Живёт здесь, а деньги идут туда.
Свекровь повернулась к Эдику. Эдик смотрел на сахарницу.
– Это правда, Эдуард? – спросил Борис Николаевич.
Он заговорил первый раз за вечер, и все за столом повернулись к нему.
– Ну сдаю, – сказал Эдик. – А что, мне жильцов на улицу выгнать?
– А мою дочь, значит, сюда, – сказал свёкор. – В чужую спальню. Чтобы у тебя там капало.
– Боря, – сказала свекровь.
– Помолчи, Рима.
Жанна покраснела пятнами, от шеи вверх.
– Он копит, – сказала она. – На наше будущее.
– Копите, – сказала я. – Только на своё, а не на нашей коммуналке.
Я достала из папки последний лист. Его я распечатала ещё в субботу, после консультации.
– Есть и третий вариант, без суда, – сказала я. – Мы выкупаем долю Жанны. Два миллиона сто. Это ровно треть от того, за сколько уходят трёшки в нашем доме, я полгода объявлений пересмотрела. Минус сто четыре тысячи двести долга. Деньги через нотариуса. Жанне хватит на своё жильё, если чуть добавить.
– За треть трёшки – два сто? – Римма Аркадьевна даже привстала. – Да это грабёж средь бела дня!
– Чужие за такую долю дадут миллион триста, если вообще дадут, – сказала я. – Им потом с нами жить и с судом разбираться. И всё равно сначала предложат нам. Мы не из тех, кто скупает доли по дешёвке. Мы даём честную цену.
– Два пятьсот, – сказал Эдик. – И разговор окончен.
– Эдуард, вы здесь даже не прописаны, – сказала я. – Разговор у нас с Жанной.
Жанна сидела, обхватив чашку обеими руками.
– Это бабушкина квартира, – сказала она.
– Вот именно, – сказала я. – Поэтому я её и не продаю.
Борис Николаевич поднялся и застегнул куртку поверх свитера.
– Жанна, бери, – сказал он. – Пока дают честно.
– Боря! – вскинулась свекровь.
– Поехали, Рима. – Свёкор посмотрел на Костю. – А ты ко мне не ходи. Ни на дачу, ни так. Сестру через суд – этого я тебе не забуду.
Свекровь взяла сумку и уже в дверях обернулась к сыну.
– Она же сестра тебе, Костя.
– А сестре мы платим два миллиона, – сказала я. – Чужим так не платят, Римма Аркадьевна.
Она не ответила. Дверь за ними закрылась, и Костя пошёл следом – проводить до машины. Эдик ушёл к себе, Жанна за ним.
Я осталась на кухне одна. На столе стояли шесть чашек, и в Эдиковой плавал разбухший пакетик. Я вылила её первой, вымыла и поставила на полку. Ладони горели, как после горячей воды. Я села на табуретку и поняла, что за весь вечер ни разу не повысила голос.
Наутро на кухонном столе лежала записка Жанниным почерком: «Согласна. Нотариуса ищите сами».
***
Сделку оформили у нотариуса за десять дней до Нового года. В договоре стояло: 1 995 800 рублей. Первый взнос ушёл целиком, на остальное Костя взял кредит. Иск он отозвал в тот же день.
Жанна купила однушку в пятиэтажке у вокзала, родители добавили недостающее. Эдик переехал к ней вместе с телевизором. Двушку на Химиках он сдаёт как сдавал: двадцать пять до пятого числа.
Свекровь не звонит. На Новый год Костя набрал отца, тот сказал «нормально» и положил трубку. Клубнику на даче, говорят, перекопали под картошку.
В марте Римме Аркадьевне исполняется семьдесят. Костя уже купил ей шаль, серую, с кистями, она лежит у нас в шкафу в пакете. Позовут нас или нет, пока неизвестно.
Своя двушка у нас теперь – потом. Мы купили треть своей же квартиры.
Маленькая комната теперь моя. Я поставила туда швейную машинку, к самому окну.
Квитанцию за декабрь я оплатила целиком, со своей карты, и повесила на холодильник под магнит из Анапы.
Всю. До копейки.
