— Мам, а где мой прошлогодний конверт? — Глеб стоял посреди кухни в куртке и вытряхивал рюкзак прямо на стол. — Я его в физику вкладывал, а учебник в библиотеку сдал.
— Какой конверт? — Инна не сразу поняла, о чём он.
— Бабушкин. С тысячей.
Она полезла в ящик стола, где у сына копились зарядки, гайки, какие-то пружинки и обрывки проводов, и нашла его под стопкой тетрадей. Белый, чуть помятый, подписанный крупными ровными буквами: «Глебу». Римма Фёдоровна тридцать лет преподавала черчение в техникуме, и даже на конвертах у неё каждая буква стояла как по линейке.
— Зачем он тебе?
— Апельсинов ей куплю, — Глеб забрал конверт и проверил, на месте ли купюра. — Она вчера сказала, что в больнице кормят так, что жить не хочется. А апельсины любит.
— Я тебе дам денег, не трогай.
— Мам, это же её деньги, вот пусть на неё и пойдут, — он сунул конверт во внутренний карман. — Я после седьмого урока сразу поеду, к семи вернусь.
— Два автобуса, Глеб.
— Полтора. Я на трамвае часть проеду, так быстрее.
Дверь хлопнула. Инна собрала со стола тетради, сложила их обратно и заметила, что пальцы у неё в чёрном машинном масле. Опять сын с дядей Рустамом с третьего этажа ковырялся в его старом мопеде, и опять всё это ехало в рюкзаке вместе с учебниками.
Семь конвертов, семь тысяч. Тысяча на апельсины. Смешно даже.
Конверты появились семь лет назад. Глебу тогда было девять, Владу пятнадцать, Алине двенадцать. Римма Фёдоровна на Новый год вынесла из комнаты три белых конверта и раздала внукам по старшинству.
Глеб открыл свой прямо за столом, вытащил тысячу и тут же заглянул в конверт к Владу.
— А у Влада больше, — сообщил он на всю комнату.
— Влад уже большой, ему нужнее, — спокойно ответила свекровь. — И мама у него одна, тянет их двоих. А у тебя и папа, и мама работают, тебе грех жаловаться.
Жанна тогда улыбнулась и положила сыну руку на плечо. Инна промолчала. Дома она сказала Глебу одну-единственную фразу:
— Подарки не считают. Бабушка как хочет, так и дарит.
А Денису сказала уже другое, когда сын уснул.
— Ты видел?
— Видел, — муж устало потёр лицо. — Ну мама так решила. Жанке правда тяжело, она после развода никак не выкарабкается.
— Жанна в мебельном салоне администратором сидит и каждый год в Турцию летает, — напомнила Инна. — Я понимаю, если бы она картошку на рынке перебирала.
— Инн, ну это мамины деньги. Её пенсия. Не начинай.
Она и не начинала. Ни в тот год, ни в следующий. Устраивать разбор из-за тысячи рублей, да ещё так, чтобы ребёнок слышал, как взрослые делят деньги, ей казалось хуже самой тысячи. Каждое первое января повторялось одно и то же: Владу десять, Алине десять, Глебу тысяча. Через пару лет сын перестал открывать конверт за столом, просто клал его в карман и говорил «спасибо, бабушка». А в тринадцать он однажды спросил по дороге домой:
— Мам, а бабушка меня меньше любит?
— Бабушка просто по-своему считает, кому труднее, — выкрутилась Инна. — Не бери в голову.
Сама она в голову брала, ещё как. В отделе кадров городской поликлиники она давно научилась видеть людей по тому, как они пишут объяснительные. Свекровь была из тех, кто пишет ровно, без помарок и никогда ничего не объясняет. Решила, значит так и будет.
Римма Фёдоровна упала в середине сентября, на лестнице в своём же подъезде, между вторым и третьим этажом. Несла пакет из магазина, оступилась и всем весом пришлась на правую руку и на ступеньку боком. Соседка услышала, вызвала скорую, а потом позвонила Денису. Денис был на вахте, на месторождении под Ноябрьском, до середины декабря.
— Инна, ты съезди, пожалуйста, — голос у мужа в трубке был растерянный. — Я Жанке звонил, она говорит, что на работе завал.
Врач в травматологии оказался молодой и спокойный, говорил коротко.
— Рука сломана, гипс недель на шесть, до середины ноября. И два ребра треснули, они поболят дольше. Неделю у нас полежит, потом домой. Тяжёлого не поднимать, одну на лестнице с сумками не пускать.
Свекровь лежала бледная, но причёсанная, рука в гипсе на косынке.
— Спасибо, Инна, — сказала она, когда та поставила на тумбочку пакет с халатом и зарядкой. — Денис звонил? А Жанна?
— Жанна на работе.
Римма Фёдоровна кивнула и больше про дочь не спрашивала. Инна посидела полчаса и уехала. Больше в ту неделю она не ездила.
Ездил Глеб. Каждый день после уроков, через весь город.
— Глеб, у тебя десятый класс, — пробовала возражать Инна. — У тебя алгебра, у тебя репетитор по физике по четвергам.
— По четвергам я с утра заеду, до школы, — резонно отвечал сын. — Мам, ну а кто ещё? Ты не ездишь, тётя Жанна не ездит. Влад с Алиной в Казани.
— Я на работе до шести.
— Вот, а я до двух.
Возразить было нечего. Работа тут была ни при чём. Каждый раз, когда Инна собиралась после смены, перед глазами вставала та тысяча за столом, Глеб в девять лет и его «а у Влада больше». И она ехала домой.
Жанна всё-таки приехала, в субботу. Глеб рассказывал потом за ужином, жуя котлету:
— Тётя Жанна привезла бабушке новый халат. Розовый, с капюшоном. Заставила надеть, а у бабушки рука в гипсе, мы его втроём с медсестрой натягивали. Сфотографировала и уехала. Минут двадцать была.
— А бабушка что?
— Сказала, что халат хороший, только она в нём на ёжика похожа, — Глеб пожал плечами. — А медсестра мне потом сказала, что тётя Жанна ей две тысячи оставила. Чтобы ночью к бабушке заглядывали.
— Ну хоть так, — сказала Инна.
Вечером она не удержалась и зашла к золовке на страничку. Фотография висела первой: Римма Фёдоровна в розовом халате, рука в гипсе торчит из рукава, улыбка натянутая. Подпись: «Мамочка, держись, мы всегда рядом». Под ней сорок комментариев: «Какая вы заботливая дочь», «Здоровья маме», «Вот это семья». Инна закрыла страницу и не стала ничего писать.
— Мам, она спросила, на что я апельсины покупаю, — сообщил Глеб на четвёртый день. Он сидел на кухне и паял что-то на разделочной доске, подстелив газету.
— И что ты сказал?
— Сказал, что на её же деньги. С прошлого Нового года тысяча лежала. Я её не тратил, мне не на что было.
Инна отложила полотенце.
— А она?
— Ничего, — Глеб подул на паяльник. — Отвернулась к стенке и попросила позвать медсестру. Я позвал, а медсестра сказала, что бабушке ничего не надо, она просто устала. И я ушёл.
— Ты больше не говори ей про это, ладно?
— А что я такого сказал? — сын поднял на неё удивлённые глаза. — Я же правду сказал. Мам, ну правда не на что было тратить. Я её на мопед хотел отложить, а потом дядя Рустам сам запчасти купил.
Инна ничего не ответила. Позвонила Денису, но связь на вахте не взяла. Позвонила ещё раз и сбросила, не дождавшись гудков.
Назавтра она поехала в больницу сама.
Римма Фёдоровна сидела на кровати одетая, в старой синей кофте, накинутой на одно плечо. Розовый халат висел на спинке стула.
— А я думала, ты только к выписке появишься, — сказала свекровь без упрёка.
— Врач говорит, в пятницу выписывают.
— Мне тоже сказал, — отозвалась Римма Фёдоровна. — Только куда меня выписывать. Я одной рукой даже кофту не застегну, а у меня третий этаж и магазин через дорогу.
— Застегнём, — сказала Инна. — Я такси возьму, Глеб поможет. Он здоровый уже.
— Вымахал, — кивнула свекровь и помолчала. — Он мне вчера рассказывал, как с соседом мопед перебирал. Полчаса рассказывал, я ничего не поняла, а слушать было приятно. У Толи так же глаза горели, когда он про свою «Яву» говорил.
Инна знала про «Яву» только то, что она есть и стоит в гараже. Свёкор, Анатолий Петрович, умер девять лет назад, и с тех пор гараж никто не открывал. И гараж, и мотоцикл давно были записаны на свекровь. Она исправно платила взносы в кооператив и на все предложения продать отвечала коротко: «Пусть стоит».
Выписывали в пятницу. Жанна позвонила утром и сказала, что не успевает, у неё клиент на замер. Инна отпросилась с работы, Глеб отпросился с последних двух уроков. Таксист, пожилой мужчина в кепке, увидел гипс и молча забрал у Глеба сумку.
— Вы, бабушка, не торопитесь, — сказал он, когда Римма Фёдоровна, придерживая бок, полчаса устраивалась на заднем сиденье. — Я никуда не спешу, у меня счётчик.
Глеб засмеялся, свекровь тоже усмехнулась и тут же схватилась за рёбра. Инна заплатила таксисту сверху двести рублей, и он донёс сумку до самой двери на третьем этаже.
Первую неделю Инна ночевала у свекрови сама. Помогала мыться, потому что одной рукой и с больными рёбрами Римма Фёдоровна в ванну не забиралась. Потом договорились так: днём заходит соседка, Глеб после школы приезжает с пакетами из магазина и сидит до вечера, Инна приезжает после работы, готовит и уезжает. На выходных Глеб оставался ночевать.
— Я ему в бывшей комнате Дениса постелила, — сказала как-то Римма Фёдоровна. — Он там до двух ночи с фонариком в шкафу копался. Нашёл Толины журналы «За рулём» за восемьдесят какой-то год.
— Он вам не мешает?
— Не мешает, — свекровь поправила косынку, на которой висела рука. — Он мне альбом вчера из серванта достал, попросил показать дедушку. Там Толя на «Яве» под Жигулёвском, в восемьдесят шестом году. Мотоцикл красный, а Толя в шлеме, как космонавт. Я ему тогда к ключу брелок у гравёра заказала. Толя смеялся, говорил, что ключ теперь тяжелее мотоцикла.
— Глеб мне про этот снимок рассказывал.
— И мне рассказывал, — улыбнулась свекровь. — Спросил, жива ли она. Говорю, стоит в гараже, девять лет никто не заводил. Он сразу: а можно посмотреть? Я говорю, ключ от гаража у меня, но сейчас не до этого. Расстроился, а виду не подал. Это у него от тебя, Инна.
Инна не нашлась, что ответить. За все годы брака свекровь ни разу не сказала ей ничего похожего. Ни хорошего, ни плохого. Только «спасибо» и «не надо».
В середине октября позвонила Жанна, бодрым голосом.
— Инн, привет, слушай, такое дело. Ты не могла бы маме сиденье в ванну купить, с поручнем? Она говорит, ей залезать неудобно. Я тебе переведу.
— А ты сама не можешь?
— У меня отчётный период, я из салона раньше девяти не выхожу. Ты не представляешь, какой у нас сейчас аврал. Все кухни перед Новым годом заказывают.
— Октябрь, Жанна.
— Ну а делать-то их сколько. Под заказ. Три месяца ждут.
— Ладно, куплю.
— Ой, кстати, про Глеба, — Жанна помолчала. — Мама говорит, он там через день ночует. Он что, школу прогуливает?
— Он после уроков ездит.
— И не надоедает ему? Надо же, какой внимательный стал. Раньше его к бабушке на день рождения не дотащишь было.
— На день рождения он всегда приходил.
— Ой, ну не придирайся к словам. Ладно, ты купи, я переведу.
Перевода, конечно, не было. Сиденье Инна купила сама и поставила в тот же вечер.
Жанна позвонила снова в начале декабря, вечером, когда Инна только вернулась от свекрови и снимала сапоги.
— Ты что творишь? — без приветствия начала золовка.
— Добрый вечер, Жанна.
— Добрый, добрый. Ты зачем к маме каждый день ездишь? Сына туда поселила?
— Он не поселился, он помогает, — Инна поставила сапоги на коврик. — Римма Фёдоровна рукой ещё ничего тяжёлого не поднимает, а рёбра до сих пор болят. Ей сумку из магазина не донести.
В трубке хлопнула какая-то дверца. Жанна заговорила быстро, без пауз:
— Думаешь, я не вижу, к чему всё идёт? Мама одна, квартира двушка в хорошем районе, гараж. Вы с Денисом решили, раз Глеб там днюет и ночует, значит, всё ему отпишут?
Инна села на пуфик в прихожей.
— Жанна, твоя мама упала почти три месяца назад. Ты была у неё два раза. Один раз в больнице с халатом, второй раз на прошлой неделе, на полчаса, с эклерами, которые она терпеть не может.
— Я работаю!
— Я тоже работаю. Глеб учится.
— Глеб — ребёнок, ему делать нечего, — отрезала Жанна. — А у меня Владик в магистратуре, у Алинки практика, мне их ещё тянуть и тянуть.
— Жанна, я восемнадцать лет больничные листы проверяю, — устало сказала Инна. — Ко мне каждый день врачи и медсёстры приходят с бумажками, почему они не вышли на смену. Так вот, твоя «практика у Алинки» в декабре, когда в Казани у всех зачёты, — это из той же папки.
В трубке помолчали. Потом Жанна сказала:
— Я Денису позвоню.
— Позвони. Он двенадцатого прилетает.
Денис позвонил сам, через полчаса, сквозь треск и обрывы связи.
— Инн, Жанка мне тут наговорила. Что вы с Глебом маму обрабатываете.
— А ты что ответил?
— Сказал, чтобы она сама к маме съездила и посмотрела, кто там кого обрабатывает, — муж помолчал. — Мама мне вчера звонила. Сказала, что Глеб ей всю проводку в прихожей перебрал, там с девяностых выключатель искрил. Я ей пятнадцать лет обещал.
— Они с дядей Рустамом вдвоём делали.
— Вот и мне мама сорок минут про этого Рустама рассказывала. Инн, я приеду, поговорю с ней. Ты не переживай.
Инна положила телефон на тумбочку и только теперь сняла пальто, которое так и не расстегнула за весь разговор. Охотница за наследством. Надо же.
Денис прилетел двенадцатого, похудевший и заросший. Первым делом поехал к матери, просидел у неё весь вечер и вернулся молчаливый.
— Ну что? — спросила Инна.
— Нормально всё, — муж отвёл глаза. — Мама на Новый год всех к себе зовёт. Как обычно.
— У неё рука только из гипса, она нож не удержит.
— Она сказала, что ты всё приготовишь, а она будет руководить, — Денис наконец улыбнулся. — Это её слова. «Руководить». Я ей сказал, что ты на работе тоже руководишь, она засмеялась.
— А Жанна?
— Жанна с детьми приедет. Влад с Алиной двадцать девятого прилетают.
Инна кивнула. Денис постоял, хотел что-то ещё сказать и не сказал. Через пару дней он дважды уезжал на полдня, а на вопрос «куда» отвечал: «По маминым делам». Инна не расспрашивала.
Тридцать первого Инна с утра была у свекрови. Утку запекала по её рецепту, Римма Фёдоровна сидела на табуретке у плиты, разминала правую руку резиновым мячиком и подсказывала.
— Ты соли не жалей, — говорила она. — Толя всегда говорил, что у меня пресно. Тридцать лет говорил и всё равно ел.
— А вы солили больше?
— Ни разу, — свекровь поправила очки. — Из принципа.
Инна засмеялась так громко, что Глеб заглянул из комнаты проверить, что случилось. Он раздвигал стол и носил стулья от соседки. Денис уехал за Жанной.
К девяти собрались все. Влад, высокий, с бородкой, обнял бабушку осторожно, как вазу, помня про рёбра. Алина привезла ей тёплые носки с оленями и долго извинялась, что не приехала раньше.
— У нас правда сессия, бабуль, — говорила она. — Я каждый день думала, как ты тут.
— Думала, и хорошо, — ответила Римма Фёдоровна. — Садись, утку остужаешь.
Жанна весь вечер была подчёркнуто весёлая. Хвалила утку, рассказывала про клиента, который заказал кухню в цвет любимого кота. На Инну почти не смотрела.
После полуночи Римма Фёдоровна постучала вилкой по бокалу с соком.
— Глеб, сходи в спальню, на верхней полке в шкафу коробка из-под обуви. Принеси.
Глеб принёс. Свекровь открыла коробку и выложила на стол три белых конверта. Одинаковых, ровно подписанных: «Владу», «Алине», «Глебу».
Инна поймала себя на том, что смотрит, какой из них толще, и отвела глаза. Семь лет учила сына не считать, а сама сидит и считает.
— С Новым годом, мои хорошие, — сказала свекровь. — Открывайте, чего сидите.
Влад открыл первым и присвистнул.
— Бабуль, ну ты чего, десять тысяч. Спасибо.
— Спасибо, бабулечка, — Алина поцеловала её в щёку.
Глеб открывать не спешил. Повертел конверт, нащупал внутри что-то твёрдое и посмотрел на бабушку.
— Открывай, — сказала Римма Фёдоровна.
Он надорвал край. На ладонь ему выпал маленький ключ на потёртом кожаном шнурке. К шнурку была приклёпана латунная пластинка с гравировкой: «Толе, 1986».
Глеб молчал. Влад заглянул ему через плечо.
— Это от чего?
— От «Явы», — спокойно ответила Римма Фёдоровна. — Дедушкина. Теперь Глебова. Гараж мой, пусть там и стоит, а ключ от гаража в прихожей на гвоздике висит, бери, когда надо. Ей уход нужен, а у Глеба руки как раз оттуда растут, откуда надо.
Жанна поставила бокал.
— Мама, ты серьёзно?
— Серьёзно.
— Мама, это папина «Ява», — Жанна говорила медленно, по слогам. — Ты же сама говорила, что отдашь её Владику, когда он права получит. За такие сейчас по двести тысяч просят, если в порядке.
— Обещала, было дело, — согласилась свекровь. — Только Владик за три месяца мне ни разу не позвонил.
— Мам, да ладно, — сказал Влад. — Мне не надо. Я на мотоцикле в жизни не сяду, я их боюсь. Пусть Глеб берёт.
— Влад, помолчи, — оборвала его мать.
— Да чего молчать, правда же, — Влад пожал плечами и положил себе ещё утки. — Мне и десяти тысяч хватит. Спасибо, бабуль.
Жанна повернулась к брату.
— Денис, ты в курсе был?
— Мама просила меня всё узнать, пока я на вахте был. Я потом съездил к юристу.
— И что тебе сказали?
— Юрист сказал, мотоцикл на маму оформлен, тут всё чисто, — ответил Денис. — После праздников пишем договор дарения. Глебу шестнадцать, нужно наше с Инной письменное согласие, потом переоформить в ГИБДД. А ездить на ней Глеб только в восемнадцать сможет, права на такой мотоцикл с восемнадцати дают.
Инна сидела не двигаясь. Значит, вот какие были мамины дела. Знал и молчал.
— Ну конечно, — Жанна усмехнулась. — Вы всё за моей спиной решили. Мать после перелома, а вы ей юристов подсовываете.
— Жанна, — Римма Фёдоровна повернулась к дочери. — Никто мне ничего не подсовывал. Я сама Денису позвонила, когда ещё в больнице лежала. Глеб мне апельсины привёз на мою же тысячу. Он её год не тратил.
Из соседской квартиры доносилась песня, и все разом стали её слушать.
— И что? — не поняла Жанна.
— И ничего, — свекровь взяла вилку. — Я ему тысячу, а он мне апельсины. А Владику с Алиной я семь лет по десять давала, и где они были, когда я на лестнице лежала. Я их не виню, они учатся. Просто так решила.
— То есть мои дети тебе теперь чужие?
Жанна сказала это и отвернулась, чтобы дети не видели её лица.
— Твои дети получили по десять тысяч, как всегда, — ответила Римма Фёдоровна. — Я ничего у них не отбирала. Я просто перестала одного обделять.
Жанна встала, взяла сумку, постояла. Алина потянула её за рукав.
— Мам, ну сядь. Ну Новый год же.
Жанна села. Ничего больше не сказала, но и не ушла.
Глеб всё это время сидел с ключом в руке. Потом наконец поднял голову.
— Бабушка, а она заведётся?
— Не знаю, — честно сказала Римма Фёдоровна. — Дед её каждую весну перебирал, а последние девять лет она просто стоит. Аккумулятор, наверное, давно сел.
— Аккумулятор купить можно, — Глеб оживился. — Свечи поменять, масло, карбюратор промыть. Мне дядя Рустам поможет, у него «Ява» в молодости была, он говорил.
— Вот и хорошо, — кивнула свекровь. — Толя бы обрадовался.
— А можно я завтра схожу посмотрю?
— Глеб, завтра первое января, — засмеялся Денис. — Кооператив закрыт.
— Там сторож есть, я знаю, — серьёзно ответил сын. — Он круглый год сидит.
— Откуда ты знаешь?
— Я туда в ноябре ездил. Просто посмотреть, где это. Бабушка адрес сказала.
Римма Фёдоровна отодвинула от себя тарелку.
— Вот видишь, Инна, — сказала она, не глядя на невестку. — Он уже и дорогу знает.
Инна хотела пошутить и не смогла. Она встала и начала собирать тарелки. Свекровь тронула её за руку.
— Оставь, потом. Сядь.
Инна села.
— Утка удалась, — сказала Римма Фёдоровна. — Соли в самый раз.
— Вы же говорили, не жалеть.
— Говорила. А ты всё равно пожалела, — свекровь усмехнулась. — Из принципа?
— Из принципа, — подтвердила Инна.
Они посмотрели друг на друга, и Римма Фёдоровна отвела глаза первой. Придвинула к себе блюдо с уткой, хотя есть явно не собиралась.
Влад с Алиной включили на телефоне какую-то музыку, Жанна ушла на кухню звонить кому-то и вернулась с покрасневшим носом, но уже спокойная. Денис ходил вокруг стола с чайником.
А Глеб сидел в углу дивана и всё разглядывал латунную пластинку.
— Мам, — позвал он тихо, когда Инна проходила мимо. — Как думаешь, если я её к весне соберу, бабушка выйдет посмотреть?
— Выйдет, — сказала Инна. — Она и сейчас бы до гаражей дошла, если бы мы её одну отпускали.
— Тогда до весны успею, — решил Глеб и спрятал ключ в тот же внутренний карман, где три месяца назад лежал прошлогодний конверт.
