– Резина, – сказал Вадим и постучал ложкой по холодцу. – У мамы дрожал. А этот хоть гвоздями к столу прибивай.
Он отломил второй кусок, обмакнул в горчицу и отправил в рот.
Я стояла у плиты с полотенцем на плече. Пробный холодец я сварила в маленькой кастрюльке, на четверых, чтобы к юбилею уже не гадать.
Желатина в нём не было. Были свиные ножки с рынка и шесть часов на тихом огне.
– Так. Пиши, – муж подвинул ко мне блокнот в клетку. – Холодец. Пироги с капустой и с печенью, штук по сорок. Мясо по-французски. «Наполеон». Три салата, только не твой с крабовыми палочками, его никто не ест.
– Его съедают первым, – сказала я.
– Из вежливости съедают. Народу будет восемнадцать человек. Мужики из колонны с жёнами, Римма, Толик. Пятнадцатого, в субботу, к пяти.
– Это два дня у плиты, Вадим.
– Возьмёшь отгул. – Он облизал ложку и снова полез в тарелку. – И продукты купишь сама, со своей зарплаты. У меня премия в декабре, я ж не виноват, что родился в ноябре.
Он потянулся за третьим куском. Я взяла тарелку прямо у него из-под ложки и понесла к холодильнику.
– Ты чего? Я не доел.
– Раз резина, не мучайся, – сказала я и закрыла дверцу.
Вадим посмотрел на пустую клеёнку перед собой, потом на меня. Ложка так и осталась у него в руке, как у дирижёра, у которого ушёл оркестр.
– Характер у тебя, Лара, – сказал он. – Ладно. Только к субботе чтоб дрожал. Перед людьми меня не позорь.
Он ушёл в комнату, и через минуту там заговорил телевизор. Блокнот остался на столе. Последней строчкой, его рукой, было написано: «Продукты – Лара». Я вырвала листок, сложила вдвое и сунула в ящик с прихватками.
В понедельник утром муж, как всегда, собирал себе обед на работу. Двадцать лет одно и то же: синий контейнер с защёлками, а в нём мои пироги, плотно, рядами, как кирпичи на поддоне.
– Тесто опять сырое, – сказал Вадим, укладывая двенадцатый.
Подумал и сунул сверху ещё два.
Сырое тесто он всегда брал с запасом.
Защёлки клацнули, контейнер ушёл в сумку, сумка на плечо. В прихожей Вадим посмотрелся в зеркало, пригладил остатки волос и ушёл. На работу он уходил в хорошем настроении. Домой приходил в плохом.
Днём позвонила дочь. Я сидела в регистратуре поликлиники, за стеклом стояла очередь к терапевту.
– Мам, папа сказал, юбилей дома, – сказала Вероника. – Кто готовит?
– Я.
– Одна? На всю колонну? И он опять будет ходить и нюхать каждую кастрюлю, как санэпидемстанция?
– Будет.
– Мам, откажись. Скажи: заказывай кафе. У них в колонне на всё скидываются, скинутся и на банкет.
Женщина в вязаном берете протянула мне в окошко карточку и шёпотом спросила, беру ли я к Новому году заказы на торт. Мой «Наполеон» в поликлинике расписывали с октября. К Восьмому марта на него стояла очередь длиннее, чем к окулисту.
Отказаться было бы правильно. Сказать «нет» и смотреть, как Вадим обзванивает кафе. Не смогла. Мне хотелось, чтобы хоть раз за моим столом кто-нибудь сказал: «Лариса, как вкусно». Не шёпотом в окошко, а при нём, при всех.
– Справлюсь, – сказала я дочери.
– Ну-ну, – сказала Вероника. – Чеки только сохрани. Мало ли.
Чеки я сохранила. В среду первый из них лежал на кухонном столе, а за столом сидела Римма.
***
Римма, старшая сестра Вадима, пила чай из моей чашки с маками. Её она выбирала каждый раз, хотя в шкафу стояли ещё одиннадцать.
Вадим взял чек двумя пальцами и развернул, как телеграмму.
– Двадцать восемь тысяч четыреста? – Он поднял брови. – Ты что туда, икру клала?
– Свиные ножки, рулька, говядина на мясо, сыр, масло, мука, капуста, печень, – сказала я. – Икры нет.
– За такие деньги нас в кафе бы накормили.
– Так закажи кафе.
Римма поставила чашку на блюдце со стуком.
– Лара, ну ты что, мужу на юбилей денег жалко? Шестьдесят лет раз в жизни бывает. Мужу виднее, как праздновать.
– Половину переведи, – сказала я Вадиму. – Четырнадцать двести. Мы вместе живём, я у тебя не в кухарках.
– После юбилея. С подарочных. – Он сложил чек вчетверо и сунул в нагрудный карман рубашки. – В пятницу меня не жди, мы с мужиками к Толику на дачу, в баню, с ночёвкой. Перед юбилеем положено. А мясо по-французски пусть Римма солит. У тебя опять подошва выйдет.
– Мне нельзя у плиты, у меня давление, – быстро сказала Римма. – Ты мне лучше, Лар, два контейнера пирожков отдельно собери. Внукам. Димка с капустой не ест, ему с печенью. В пятницу заеду.
Тридцать три года Римма заезжала в пятницу. Ни разу за эти годы она не привезла назад ни одного моего контейнера.
Я посмотрела на мужа, на оттопыренный карман с чеком, на Римму, которая уже листала телефон. Спорить дальше значило до ночи слушать, какая я жадная и как мне повезло с Вадиком. Про половину я больше не заговорила.
Но чек забрала. Подошла к мужу, вынула его из кармана, расправила ладонью и прижала к дверце холодильника магнитом-лимоном.
– Пусть висит, – сказала я. – До перевода.
– Мелочная ты, Лара, – сказал Вадим.
– Контейнеры свои привези, Римма, – сказала я. – Мои у тебя с прошлого Нового года.
Римма поджала губы, поднялась и ушла в комнату, к телевизору. Через минуту оттуда донеслось, что некоторые за копейку удавятся.
В четверг вечером я поставила холодец. Две кастрюли: моя большая, на пятнадцать литров, и эмалированная поменьше. Ножки, рулька, говяжья голяшка. Варить до утра на самом маленьком огне, снимать пену, не отходить.
Вадим дважды ходил мимо плиты за пивом, приподнимал крышки и нюхал.
– Мутный будет, – сказал он про большую кастрюлю.
– Не будет, – ответила я.
Около одиннадцати он взял телефон и ушёл курить на балкон. Балкон у нас застеклённый, на нём я держу банки и лук в сетке. Лук у меня кончился в зажарке, и я пошла за новым.
Балконная дверь была приоткрыта.
– Да какое она готовит, Толь, – говорил Вадим. – Бездарь у плиты. Тридцать лет учу, толку ноль. Всё сам довожу: соль, специи, оформление. Без меня там есть нечего. Ты ж мои пироги знаешь.
Толик что-то сказал в трубке, и муж засмеялся.
– Вот и сейчас холодец в ночь сам ставлю. Ага. Мамин рецепт, а как же.
Я стояла у балконной двери с половником в руке. Руки пахли чесноком. Холодец поставила я, час назад, а он ходил мимо и нюхал.
Я вернулась на кухню без лука.
Вадим пришёл минут через десять и поднял крышку над большой кастрюлей.
– Посолить не забудь. В прошлый раз пресный был.
Я достала из шкафа пачку соли и поставила перед ним на стол.
– Ты же сам доводишь, – сказала я. – Соли.
Он взял пачку. Посмотрел на кастрюлю, в которой булькало литров двенадцать. Посмотрел на меня.
– Сколько сыпать-то? – спросил Вадим.
– Сколько обычно сыплешь.
Он подержал пачку над паром, будто ждал, что кастрюля ответит сама. Потом поставил соль обратно на стол.
– Ночь на дворе, Лара. Сама досолишь. Я спать.
Он ушёл. Я посолила холодец, как солю его тридцать лет, на глаз, и вытерла плиту. Потом взяла телефон и написала Веронике:
«В пятницу в девять вечера приезжай. С пустым багажником».
Ответ пришёл через минуту: «Мам? Что случилось?»
«Ничего. Папа будет у Толика на даче, в бане. С ночёвкой».
«А багажник зачем?»
Я не ответила. Пена в эмалированной кастрюле поднялась шапкой, и я пошла её снимать.
***
В пятницу я взяла отгул. К обеду кухня была заставлена так, что я ходила по ней боком. Холодец застыл в шести формах и стоял на балконе под марлей. Пироги лежали в двух эмалированных тазах, накрытые полотенцами. Мясо по-французски остывало на противнях, коржи для «Наполеона» лежали стопкой на доске, крем ждал в холодильнике.

Римма приехала в двенадцать, как обещала. Своих контейнеров она не привезла.
– Ой, забыла, – сказала она и сама сняла с полки два моих. – Мне с печенью, Лар. Плотненько, под крышку.
Я сложила ей пирожки с печенью, плотно, под крышку. Римма заглянула на балкон, приподняла марлю над холодцом и вернула её на место.
– Дрожит, – сказала она. – Ну, Вадик посолит, если что. Ты завтра ему не перечь, у человека праздник. Мужу виднее.
– Иди, Римма. Димка ждёт.
Димке восемь лет, и пирожки с печенью он ждал всю неделю. Ради него я и отдала.
Римма ушла, прижимая контейнеры к груди, как сумку в автобусе.
В три приехал Толик. Анатолий, сменщик Вадима по колонне, они полжизни ездили на соседних машинах. Толик привёз из гаража шесть складных стульев и раскладной стол. Протиснулся на кухню спросить, куда ставить, увидел тазы с пирогами и остановился.
– О, Вадькины, – сказал Толик и, не спрашивая, взял пирожок. – Я их по запаху узнаю. Сколько лет он нас по понедельникам кормит.
– Кормит, – повторила я.
– Ну. Контейнер на стол – и всё, мужики налетели, пять минут – и пусто. Мы ему: Вадь, бросай колонну, иди в ресторан. А он: нет, это для души. По маминому рецепту, ночами печёт. – Толик откусил ещё. – Тебе, говорит, тесто не доверяет. Ты уж не обижайся, Лар. Он рассказывал, как ты его губишь.
Я вытерла руки о фартук.
– А «Наполеон» на День автомобилиста? – спросила я. – Его кто пёк?
– Тоже он. Принёс в отдел целый, начальник колонны себе полторта домой унёс, жене показать. – Толик понизил голос и оглянулся на дверь, хотя в квартире, кроме нас, никого не было. – Мы потому и напросились на юбилей домой, а не в кафе. Холодец его попробовать, он про него весь год рассказывает. Мужики скинулись, казан ему купили, на восемь литров. С гравировкой: «Главному повару колонны». Только ты молчи, это сюрприз.
– Молчу, – сказала я.
Толик доел пирожок, отряхнул ладони о куртку и понёс стулья в большую комнату. Расставил их вдоль стены, разложил стол, проверил, не шатается ли. Из прихожей крикнул, что в семь заедет за Вадькой, и уехал.
Синий контейнер с защёлками сох на сушилке. Я сняла его, вытерла насухо и убрала на антресоль, за коробку с ёлочными игрушками.
В семь за Вадимом заехал Толик. Муж вышел в прихожую с пакетом: веник, полотенце, чистая футболка. На пороге поцеловал меня в щёку, чего не делал с прошлого лета.
– Завтра вернёмся к пяти, – сказал он. – С Толиком и с водкой. Чтоб всё стояло, Лар. Красиво.
– Всё будет стоять, – сказала я.
Вероника приехала в девять. Остановилась в дверях кухни, посмотрела на тазы, противни и коржи, потом на меня.
– Мам. Это всё?
– Всё. Таскаем.
– Куда таскаем?
– К тебе. У тебя балкон застеклённый?
– Застеклённый. В ноябре там как в холодильнике. – Вероника сняла куртку и повесила на ручку двери. – Мам, ты мне скажешь, что случилось?
Я рассказала, пока мы заворачивали противни в плёнку. Про балкон и «бездарь у плиты». Про пачку соли над кастрюлей. Про контейнер по понедельникам и про казан «Главному повару колонны». Вероника слушала и молча обматывала противень, круг за кругом, пока плёнка не кончилась.
– Мам, – сказала она наконец. – Он их у всех на глазах ел. И тебя же ругал.
– Бери ящик.
Мы носили почти час. Формы с холодцом – в ящиках из-под яблок, по три. Тазы с пирогами – прямо с полотенцами. Салаты я не заправляла, они ехали в кастрюлях, заправка отдельно в банках. Коржи и крем тоже ехали отдельно: торт я собиралась собрать у Вероники на кухне. Багажник, заднее сиденье, коврик у пассажирского.
На лестнице Вероника остановилась с последним ящиком.
– Мам, может, хоть торт оставим? Люди же придут. Мужики с жёнами, они-то при чём?
– Не оставим.
Она постояла, посмотрела на меня и понесла ящик вниз.
Когда машина уехала, я достала из шкафа свою большую кастрюлю, вымытую до блеска, и поставила посреди кухонного стола. Рядом положила пачку рожков. Из ящика с прихватками вынула листок, вырванный из блокнота в воскресенье. Под строчкой «Продукты – Лара», написанной его рукой, я вывела номер доставки пиццы и шаурмы с соседней улицы и прижала листок крышкой.
В большой комнате я раздвинула стол, придвинула к нему Толиков раскладной и застелила оба белыми скатертями. Расставила восемнадцать тарелок, вилки, рюмки, хрустальные салатницы, свернула салфетки уголком. Стол вышел красивый. Пустой.
Я выключила верхний свет и постояла в дверях. В квартире пахло чесноком и ванилью, а есть в ней было нечего. Ноги гудели так, будто стулья из гаража таскала я, а не Толик. Я опустилась на табуретку в прихожей и засмеялась – тихо, в ладонь, чтобы не услышали соседи за стенкой.
Будильник я поставила на восемь. Вадим обещал быть в пять.
***
Вадим пришёл без двадцати пять, вместе с первыми гостями: встретил их у подъезда. В прихожей сразу стало тесно и шумно. Толик с огромной коробкой в подарочной бумаге. Двое водителей из колонны с жёнами, у одной букет хризантем. Римма в новой кофте и с пустыми руками.
Я стояла в синем платье, в котором была на свадьбе у Вероники. Сумка с ночной рубашкой и таблетками ждала под вешалкой, моё пальто висело с краю.
– Проходите, проходите, – говорил Вадим и помогал жёнам снять куртки. – Сейчас Лара всё вынесет. Холодец мой попробуете, такого вы нигде не ели.
К пяти собрались все. Расселись, задвигали стульями, кто-то похвалил скатерть. Толик пристроил коробку у стены и подмигнул мне. Вадим встал во главе стола, взял рюмку, оглядел скатерть и наконец увидел пустые салатницы.
– Лар, – сказал он. – А где?
Все повернулись ко мне. Я стояла в дверях комнаты.
– Вадим у нас двадцать лет сам готовит, – сказала я. – Вы знаете, вы его пироги по понедельникам едите. И «Наполеон» его, и холодец по маминому рецепту. А я у плиты бездарь, без него у меня есть нечего. Он это Толе в четверг по телефону рассказывал, с балкона. Я как раз за луком пошла.
Толик поставил рюмку обратно на скатерть.
– Так что и стол сегодня его, – сказала я. – На кухне кастрюля, рожки и телефон доставки. А казан ему, я слышала, вы уже купили.
– Лара, ты что несёшь? – Вадим покраснел от воротника вверх. – Мужики, она шутит. Лар, неси давай, хватит.
– Нечего нести. Продукты я покупала на свои, чек на холодильнике висит, двадцать восемь тысяч четыреста. Своё я и забрала. Всё у Вероники на балконе.
Жена водителя, та, что пришла с хризантемами, посмотрела на Вадима, потом на меня.
– Так это не он печёт? – спросила она.
– Спросите его, сколько соли в холодец кладут, – сказала я. – В четверг он стоял с пачкой над кастрюлей и не знал.
Римма вскочила, и стул за ней проехал по паркету.
– Ты мужа позоришь! При людях, в юбилей! Мужу виднее, как ему стол накрывать!
– Вот пусть и накрывает, – сказала я. – А твои два контейнера, Римма, у тебя дома. Не переживай.
Толик поднялся, сходил на кухню и вернулся с листком в клетку. Положил его перед Вадимом, рядом с пустой тарелкой.
– «Продукты – Лара», – прочитал он вслух. – Почерк-то твой, Вадь. Я твои путевые листы каждое утро вижу.
Он постоял над Вадимом и не сел обратно.
– Вадь, – сказал он. – Так пироги-то чьи?
Вадим не ответил. Он смотрел на пустую салатницу перед собой и держал рюмку, как держал в воскресенье ложку над холодцом.
Я пошла в прихожую и надела пальто. Жена водителя, та, что с хризантемами, вышла за мной. Букет она так и держала в руках, не зная, куда его деть.
– Лариса, ну хоть пирожков-то можно было оставить, – сказала она тихо. – Люди с подарками пришли.
– Можно было, – сказала я и взяла сумку.
Вадим догнал меня на лестничной площадке. В белой рубашке, без пиджака, с рюмкой, которую забыл поставить.
– Уйдёшь сейчас – можешь не возвращаться, – сказал он тихо, чтобы в квартире не слышали.
– Рожки варятся девять минут, – сказала я. – Это на пачке написано.
Двери лифта закрылись.
***
У Вероники мы сели за стол в семь. Зять принёс из гаража второй стол, пришли соседи Вероники по площадке и моя сменщица из регистратуры с мужем. Холодец вынесли с балкона на большом блюде, и он дрожал всю дорогу от двери до стола. Торт я собрала прямо там, на Вероникиной кухне, и его съели раньше, чем он успел пропитаться.
Телефон в сумке звонил до десяти. Потом перестал.
Прошло три недели.
Гости в тот вечер ели пиццу и шаурму. Заказывал Толик, платил Вадим. Казан стоит у нас на балконе в коробке, бант с неё так никто и не снял. В понедельник Вадим уехал на работу без обеда, и в следующий тоже.
Мы живём в разных комнатах и не разговариваем. Готовлю я теперь на себя одну, маленькими кастрюльками, и ем на кухне, когда его нет дома. Вадим покупает пельмени в пачках и ест их перед телевизором.
В пятницу Римма выложила в семейный чат фотографию: Димка с пирожком в руке. Подписала: «Бабушкины пирожки – самые вкусные». Бабушка у Димки она. Я ничего не написала.
Юбилей Вадиму в колонне всё-таки устраивают, в следующую пятницу, в столовой. Меня не позвали. Что он туда понесёт, я не спрашивала.
Может, и надо было оставить людям хоть пирогов.
По утрам я слышу, как на кухне шумит вода. Вадим наливает мою большую кастрюлю, ту, что на пятнадцать литров, и варит в ней рожки на одного. Девять минут, как на пачке.


















