Алтай встречал их прохладным августовским утром. Сквозь щели в деревянном срубе гостевого домика пробивался молочный туман, а где-то за ближайшим перевалом уже начинал золотиться первый луч солнца.
Анна стояла у окна, кутаясь в шерстяной плед, и смотрела, как хозяева выводили со двора лохматую лошадь.
На душе было тревожно — ещё бы, ведь они приехали не вдвоём с мужем, как планировали, а втроём.
— Ань, ты спишь? — раздался с кровати сонный голос Дмитрия.
— Уже нет. Чай будешь?
— Давай. Только тихо, мама ещё спит.
Анна вздохнула. Слово «мама» в последние дни отдавалось в висках тупой пульсацией.
Нина Петровна, свекровь, женщина энергичная и властная, ворвалась в их планы как ураган.
Всё началось месяц назад, когда они с Димой за ужином обсуждали маршрут. Обсуждали вполголоса, радостно, с картами на планшете и восторженными «а вот здесь говорят, такие виды!».
А на следующее утро Нина Петровна уже сидела на их кухне с чашкой чая и небрежно так, между прочим, обронила:
— Дим, а я с вами на Алтай поеду. Давно хотела, а тут такой случай.
Дима тогда растерянно посмотрел на жену. Анна открыла было рот, чтобы сказать, что поездка предполагает длительные пешие переходы, ночевки в палатках и отсутствие привычного комфорта, но Нина Петровна её перебила:
— Ой, что вы меня за древнюю старуху держите? Я ещё ого-го! И вообще, я в молодости в Крыму такие походы делала — вам и не снилось.
Анна попыталась ещё раз:
— Нина Петровна, мы планируем проходить километров по пятнадцать в день, иногда без тропы. Это физически тяжело.
— Ничего, я крепкая. Да и кто сказал, что мы будем таскаться с рюкзаками? Можно же цивилизованно, на машине, с остановками в гостевых домах. Вы просто не умеете организовывать отдых, — отрезала свекровь, и спор был закончен.
Дима, который всегда пытался избегать конфликтов между двумя главными женщинами своей жизни, только развёл руками:
— Мама, правда, подумай. Это не санаторий.
— Я подумала. Билеты я себе уже посмотрела, кстати, на те же числа, что у вас.
Так они и оказались здесь. Втроём. С «Нивой» на колесах, забитой под завязку вещами — включая три чемодана Нины Петровны, в которых, как выяснилось, лежали фены, бигуди, парадные туфли и три вида крема для лица.
Анна тогда только вздохнула, а Дима сказал: «Ну мама, ты чего? Мы в горы едем!» Но чемоданы поехали.
Первые два дня ещё как-то держались. Они доехали до Чемала, постояли на смотровой площадке у слияния Чемала и Катуни.
Нина Петровна с интересом фотографировалась на фоне бирюзовой воды, восклицала «ах, какая красота!» и даже ни разу не пожаловалась на усталость, хотя от парковки до моста пришлось идти по каменистой тропе минут двадцать. Анна почти поверила, что всё обойдется.
Но на третий день они двинулись в сторону Усть-Семы, а оттуда — к перевалу. Дорога закончилась, и дальше только пешком.
Тропа вилась по склону, местами осыпающаяся, с торчащими корнями и скользкими камнями.
Анна шла первой, привычно перебирая ногами, выбирая путь. За ней — Дима с рюкзаком, на котором сверху был примотан маленький рюкзачок Нины Петровны, потому что свекровь заявила, что носить тяжести ей вредно.
Сама Нина Петровна замыкала шествие, опираясь на палку, которую Дима дал ей.
— Куда вы так быстро? — донеслось сзади. — Могли бы и подождать!
Анна остановилась, перевела дух и обернулась. Свекровь стояла на тропе, держась рукой за сосну, и тяжело дышала.
Лицо её раскраснелось, на лбу выступила испарина, а палка дрожала в руке. Дима уже спешил к ней.
— Мам, ты как? Давай присядем, отдохнём.
— Не надо мне приседать! Надо было предупреждать, что такие горы! Вы же знали, что я не хожу столько! Ах вы… — она махнула рукой и тут же ойкнула, потому что потеряла равновесие. Дима подхватил её под локоть.
— Я предупреждала, — тихо сказала Анна. — Дома, за неделю до отъезда, я же говорила.
— Говорила она! — Нина Петровна перевела на неё колючий взгляд. — Если бы ты сказала нормально, я бы сто раз подумала! А ты так, между прочим, вроде как пожаловалась, что вам тяжело будет. Я думала, ты преувеличиваешь, как всегда!
Анна хотела возразить, но прикусила язык. Бесполезно. Она уже знала этот манёвр: сначала свекровь напрашивается, потом игнорирует предупреждения, потом обвиняет других в том, что её не отговорили. Классика. Она развернулась и пошла дальше, только бросила через плечо:
— Идёмте, до места ночлега осталось километра полтора.
— Слышишь, Дим? Она ещё командует! — донёсся сзади возмущенный голос. — Я тут ноги ломаю на ваших камнях, а она как ни в чём не бывало…
Дима что-то ответил, но слов Анна уже не разобрала. Ветер с перевала донёс запах мокрой травы и дальние раскаты грома — близилась гроза.
Они успели добежать до турприюта — трёх деревянных домиков на поляне у ручья — буквально за десять минут до того, как небо разверзлось.
Ливень хлестал по крыше так, что казалось, будто кто-то сверху высыпает мешки с горохом.
Анна сидела на лежанке, поджав ноги, и смотрела, как Дима разжигает печку-буржуйку.
Нина Петровна устроилась на соседней лежанке, разулась и растирала ступни.
— Что за отдых? — бормотала она. — Что за дикость? Ни душа, ни туалета нормального, хлеб чёрствый, вода из ручья… Я лучше в Турцию поехала бы, честное слово.
— Мам, ты сама хотела, — напомнил Дима.
— Хотела! А кто мне сказал, что тут романтика? Говорили, горы, воздух, красота… А что на деле? Комары, грязь и эти… эти ваши переходы! — Нина Петровна содрогнулась. — И вообще, я Ане не верю. Она нарочно меня утомляет, чтобы я скорее сдалась и уехала.
— Мама! — Дима повысил голос, но Анна мягко положила руку ему на колено.
— Нина Петровна, никто вас не утомляет нарочно. Мы идём по маршруту, который планировали полгода. И я действительно говорила вам, что это физически сложное путешествие. Вы сказали, что справитесь.
— Ах, значит, «я говорила»? — свекровь даже привстала. — Ты говорила! А по-человечески сказать: «Нина Петровна, там горы, там тропы, вы не справитесь» — слабо было? Ты же знала, что я не отступлюсь, если мягко сказано! Значит, ты хотела, чтобы я приехала и мучилась!
Анна закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Внутри всё кипело — и обида, и злость, и какая-то горькая усталость от многолетней привычки свекрови перекладывать ответственность.
Она вспомнила, как ещё весной, когда Дима впервые заикнулся об Алтае, Нина Петровна позвонила и спросила: «А вы не боитесь? Там же медведи, говорят».
И Анна тогда сказала: «Ничего, главное — не ходить одному и шуметь». Свекровь тут же заявила: «Ну, если вы идёте, то и я с вами». И вот теперь…
Гроза стихла к вечеру. Они поужинали гречкой с тушёнкой, которую Дима разогрел на печке.
Нина Петровна ела молча, с брезгливым выражением лица, но тарелки опустошила — проголодалась.
После ужина Анна вышла на улицу. Воздух после грозы был чистым, до скрипа в лёгких, и над горами разворачивалось небо — фиолетовое у горизонта, тёмно-синее в зените, с первыми россыпями звёзд.
Она стояла на крыльце, слушая, как шумит ручей, и думала о том, что красота этого места почти невыносима — и почти невыносима обида, которая застревает в горле.
На следующий день они собрались идти к Телецкому озеру. План был такой: спуск к южному берегу, ночёвка в палатках, а потом, если повезёт, лодка до Артыбаша.
Дима с утра сверялся с картой, Анна паковала рюкзаки. Нина Петровна вышла из домика в кедах на плоской подошве — Анна ещё дома сказала, что нужны треккинговые ботинки с жёсткой подошвой, но свекровь отмахнулась: «У меня нога маленькая, четырнадцать с половиной сантиметров, я такие не найду». И поехали в кедах.
— Мам, смотри под ноги, — предупредил Дима, когда они начали спуск. — Здесь скользко после дождя.
— Сама знаю, не маленькая, — буркнула Нина Петровна.
Тропа шла по южному склону, поросшему кедрачом и брусничником. Кое-где корни деревьев переплетались и образовывали природные ступеньки — удобные, если наступать плашмя, и коварные, если ставить ногу на их скруглённую сторону.
Анна привычно скользила между препятствиями, выбирая путь. Дима шёл за ней, каждые несколько минут оглядываясь на мать.
— Да идите вы уже, не задерживайтесь из-за меня! — крикнула Нина Петровна, когда они с Димой остановились в очередной раз, пропуская её. — Тоже мне, сопровождающие!
— Хорошо, идём медленнее, — Дима взял мать под руку. — Опирайся на меня.
— Не надо! Я сама!
Они прошли ещё метров триста. Тропа стала уже, с левой стороны — курумник, с правой — склон, уходящий вниз, к ручью, которого не было видно, но слышно было его журчание. Анна услышала сзади вскрик — резкий, короткий, как удар.
Она обернулась. Нина Петровна сидела на земле, схватившись за правую лодыжку.
Лицо её было белым, глаза широко раскрыты, а губы сжаты в тонкую нитку. Дима уже был рядом, опускался на колени.
— Мама! Что?
— Ногу… — прошептала она. — Ногу подвернула. На этом проклятом корне.
Анна подбежала, опустилась с другой стороны. Осторожно отодвинула руки свекрови, осмотрела лодыжку. Уже начинала распухать.
— Надо снять кеды, — сказала она. — Сейчас, аккуратно.
— Не трогай! — Нина Петровна отдёрнула ногу и зашипела от боли. — Ты чего руками лезешь? Врач, что ли?
— Я турист, — спокойно ответила Анна. — И я знаю, что опухоль нужно сдавить эластичным бинтом и приложить холод. Дим, достань из моего рюкзака аптечку. И флягу с водой — намочим платок.
Дима метнулся к рюкзаку. Нина Петровна тем временем зарыдала — негромко, сдавленно, по-бабьи.
— Я же говорила… Я же знала, что ничем хорошим не кончится… Зачем я послушалась? Зачем поехала? Вы меня угробить хотите, да? Старуху на горы таскать…
— Мама, никто тебя не таскал, — Дима вернулся с аптечкой и протянул Анне бинт. — Ты сама хотела.
— Сама! А вы не могли сказать? Не могли запретить? Сын называется — мать родную не уберёг!
Анна молча смачивала платок ледяной водой из фляги — благо ручей был рядом. Потом осторожно, стараясь не причинять лишней боли, приложила компресс к щиколотке. Нина Петровна вздрогнула, но промолчала.
— Так, — Анна выпрямилась. — Идти она не сможет. Километра три до стоянки, подъёмов нет, но спуск каменистый. Дим, ты сможешь её нести?
— Я?.. — Дима оценивающе посмотрел на мать. Нина Петровна была женщиной плотной, коренастой, килограммов под семьдесят. — Попробую. Но далеко ли?
— До стоянки донесёшь, а там вызовем помощь. В Артыбаше есть МЧС, должны быть лодки.
— На какой спине?! — возмутилась свекровь. — Вы что, урони́те ещё! И вообще, вызывайте вертолёт!
— Мама, вертолёт тут не сядет, — устало сказал Дима. — И вызывать некого, связи нет.
— Вот видите? Вот видите, что вы сделали! Затащили меня в такую глушь, что даже вызвать никого нельзя! — Нина Петровна снова заплакала, на этот раз громко, с причитаниями. — И кто теперь виноват? Кто? Я знаю кто — она! — палец ткнул в сторону Анны. — Это она всё подстроила! Она не хотела, чтобы я ехала, она всегда меня не хотела! И вот дождалась!
Анна медленно выпрямилась. Внутри всё оборвалось и застыло. Холодная волна поднялась от груди к горлу, но она подавила её, стиснула челюсть.
Сейчас не время — нельзя. Сначала нужно вытащить свекровь, а потом уже… потом будут разборки.
— Дим, — сказала она ровным, почти металлическим голосом. — Сделаем носилки из палок и курток. Намного легче нести вдвоём. Разрежем мою палатку — она всё равно старая.
— Но палатка…
— Палатку купим новую. А ногу новую нет.
Дима кивнул. Он был бледен и растерян, но взял себя в руки. Вдвоём с Анной они за десять минут соорудили нечто вроде волокуши из двух длинных кедровых жердей и полотнища палатки, примотали стропами.
Нину Петровну уложили в это импровизированное ложе. Она охала, но теперь уже тише — то ли от боли, то ли от неожиданности, что её слушают и делают.
— Держись, мам, — сказал Дима, взявшись за одну жердину.
Анна взялась за другую. И они потащили — медленно, сантиметр за сантиметром, по скользкой после дождя тропе.
Нести было тяжело. Руки наливались свинцом через полчаса. Анна дышала ртом, смотрела только себе под ноги — чтобы не споткнуться, чтобы не уронить, чтобы не заплакать. Свекровь молчала, только иногда постанывала, когда носилки качало.
До стоянки они добрались через два с лишним часа. Уже стемнело. Анна опустила свою жердину, разогнулась — и почувствовала, как хрустнула поясница.
Она достала из аптечки гель для тела «Травмалгон» — взяла с собой на всякий случай, и не зря. Выдавила на ладонь, втерла в ноющую поясницу. Прохладная мята немного притупила боль, но не ту, что засела внутри.
Дима повалился на землю рядом, ловя ртом воздух. Нина Петровна заворочалась на носилках:
— А где вы меня положили? Тоже мне, спасатели… На голой земле…
— Сейчас, сейчас, — Анна заставила себя собраться.
Она достала каремат, расстелила, переложила свекровь и укрыла термоодеялом, которое всегда носила с собой.
Потом, уже в полутьме, наскоро поставила палатку — вторую, ту, что осталась. Дима тем временем пытался развести костёр мокрыми дровами — ничего не выходило.
Анна молча отобрала у него спички, нашла сухостой под большим кедром, высекла огонь за десять минут.
— Ты всегда всё умеешь, да? — с горечью сказал Дима, глядя, как разгорается пламя. — Молодец, Аня. А я… я не знаю, что бы без тебя делал.
— Мы бы что-нибудь придумали, — тихо ответила она. И пошла ставить чайник.
Нина Петровна в палатке продолжала охать, но теперь уже тише. Сквозь брезент Анна слышала, как она говорит сама с собой:
— Господи, за что мне это? Ногу сломала… в горах… с ними… Аня, она… она же специально… не предупредила… нет, ну как же…
Анна сидела у костра, смотрела на огонь, и слезы всё-таки текли по щекам — тихо, без всхлипов. Дима подошёл сзади, обнял за плечи.
— Прости её, Ань. Она старая, глупая, и у неё болит.
— Она всегда меня винит. Всегда. Если дождь — я виновата, если кофе горький — я виновата, если её сын не позвонил — я не напомнила. А теперь вот… Ногу на ровном месте. И всё равно я.
— Я знаю. Я всё вижу. Просто… она моя мама.
— Я не прошу тебя выбирать, Дим. Я прошу тебя просто… иногда говорить ей, что она не права.
Дима молчал долго. Потом вздохнул и сказал:
— Ладно. Когда всё это кончится, я поговорю.
— Когда всё это кончится, — эхом повторила Анна. — А потом начнётся новое.
Они пробыли на стоянке ещё сутки. Утром к ним по рации, которую Дима всё-таки настроил, вышел егерь из соседнего кордона.
Он подогнал моторную лодку по ручью — насколько это было возможно, — и вместе они сплавили Нину Петровну до Артыбаша.
Там — машина до Горно-Алтайска, рейсовый автобус до аэропорта, самолёт до Новосибирска и уже оттуда электричка до их города.
Всё это время Нина Петровна не проронила ни слова благодарности. Она сидела в лодке, укутанная в плед, с загипсованной ногой (растяжение связок оказалось тяжёлым, но без перелома), и смотрела в сторону.
А когда они наконец загрузились в такси у вокзала, чтобы ехать домой, она посмотрела на Анну и сказала:
— Я всё равно считаю, что вы меня не предупредили. Я бы ни за что не поехала, если бы знала. А ты, Анечка, могла бы быть повнимательнее к пожилым людям.
Анна открыла было рот, но Дима, сидевший между ними, взял мать за руку и сказал твёрдо:
— Мама, Аня предупреждала. Три раза. Я сам слышал. И если ты сейчас ещё раз скажешь, что она виновата, я разверну такси, и мы поедем обратно на Алтай.
Нина Петровна замолчала. Таксист в зеркале заднего вида усмехнулся. Дома, через неделю, когда нога Нины Петровны уже почти не болела, она сидела на кухне и машинально мазала руки и лицо кремом «Алтайский нектар Ланолин» — кожа потрескались от горного ветра и холодной воды. Ворчала на сына, но руки намазала. Потом взяла телефон, набрала номер и сказала:
— Дим, а вы на следующий год опять на Алтай? Может, я с вами? Только теперь давайте не в горы, а на базу отдыха. С горячим душем.
Анна, которая слышала разговор по громкой связи, и Дима переглянулись.
— Мама, — сказал Дима медленно. — В следующем году мы идём в Саяны. Пешком. С палатками. И ты не поедешь.
— Почему это?
— Потому что это уже будет наш с Аней отпуск, без чемоданов и обвинений. А для баз отдыха у нас есть другие планы.
В трубке повисло молчание, а потом Нина Петровна сказала неожиданно тихо:
— Ладно, без вас обойдусь!
Больше она не заводила разговора о совместном отдыхе.
